Сентября 7 (20)
 
Священномученик
Евгений (Зернов),
Митрополит Нижегородский и Арзамасский
 
Священномученик Евгений родился 18 января 1877 года в городе Москве в семье диакона Иоанна Предтеченской, что у Крестовской заставы, церкви Алексия Семеновича Зернова и в крещении был наречен Симеоном. По окон­чании Заиконоспасского духовного училища, в августе 1891 года он поступил в Московскую духовную семина­рию, которую окончил в 1897 году. В это время скончал­ся его отец, и мать-вдова, Любовь Петровна Зернова, дала расписку, что ее сын, в случае поступления в духовную академию, не будет претендовать на государственную фи­нансовую поддержку и будет обходиться своими средства­ми. Семен сдал экзамены в академию, но зачислен не был из-за недостатка мест. И тогда он принял отчаянное, как он вспоминал впоследствии, решение – лично явиться к ректору академии, епископу Арсению (Стадницкому)[1], и изложить со всей прямотой цель своего поступления в академию, поведав и о своем желании принять монаше­ство. Но его беспокоила мысль, что упоминание о монаше­стве будет воспринято ректором, как желание сделать ка­рьеру. Но даже если епископ Арсений упрекнет его в этом, решил он, он все равно пойдет и перенесет все несправед­ливые упреки. Ректор выслушал Семена с большим уча­стием и согласился исполнить его просьбу, за что тот был благодарен ему всю жизнь и почитал епископа Арсения как своего духовного отца.
Семен по совету ректора написал прошение, что­бы его допустили к слушанию лекций. Прошение бы­ло удовлетворено, и он поступил в академию. Во время обучения на втором курсе, 8 марта 1900 года, в церкви Гефсиманского скита епископ Арсений постриг его в мо­нашество с именем Евгений. Напутствуя при постриге, епископ Арсений посоветовал ему «идти царским путем, ни в ком не заискивать, ничего не домогаться». День по­стрига сохранился в его памяти как один из самых свет­лых и отрадных дней его жизни. Святые чувства, которые пережила тогда его душа, при одном воспоминании о них утешали его впоследствии, как путника оазис среди пу­стыни, поддерживая на тернистом жизненном пути, когда приходилось переносить те или иные невзгоды. 5 апреля того же года монах Евгений был рукоположен во иеродиа­кона, а 25 марта 1902 года в Покровском храме Московской духовной академии епископ Арсений рукоположил его во иеромонаха.
Окончив академию со степенью кандидата богосло­вия, иеромонах Евгений 12 августа 1902 года был назначен в Черниговскую духовную семинарию преподавателем об­личительного богословия, истории и обличения русского раскола и местных сект. В Чернигов он прибыл 13 сентя­бря. В тот же день епископ Новгород-Северский, викарий Черниговской епархии, Исидор (Колоколов)[2] представил его управляющему епархией, епископу Черниговскому и Нежинскому Антонию (Соколову)[3], и ректору семинарии, протоиерею Константину Ефремову. Епископ Антоний принял нового преподавателя ласково, пожелал успе­хов и предупредил об опасности сильно развившегося за последние годы либерализма, который глубоко проник не только в светскую, но и в церковную среду.
16 сентября отец Евгений приступил к исполнению своих обязанностей. Черниговская семинария произвела на нового преподавателя впечатление неблагоприятное своей неопрятностью и беспорядком; семинаристы дер­жались распущенно, отец ректор находился в ссоре с пра­вящим архиереем – епископом Антонием, преподавате­ли в свою очередь осуждали ректора за его бестолковую заносчивость перед епископом. Все это вместе создавало общую неприятную обстановку, в которой отсутство­вало согласие между членами корпорации. Иеромонах Евгений усердно принялся за исполнение своих непо­средственных обязанностей, и это первое отрицательное впечатление впоследствии несколько сгладилось. Кроме занятия преподавательской деятельностью, в его обязан­ности входило с 1902-го по 1904 год заведование рели­гиозно-нравственными чтениями для народа; с 1902-го по 1906 год он состоял членом совета Братства святого Михаила, князя Черниговского. 12 ноября 1902 года епи­скоп Антоний выразил ему благодарность за труд по со­ставлению записки о состоянии раскола и сектантства в Черниговской епархии.
«В Чернигове масса дела», – писал он о своей жиз­ни на новом месте епископу Арсению (Стадницкому), – «но делателей мало, а потому рады и моим малополезным трудам. – Меня сделали чем-то вроде миссионера, посы­лают, например, беседовать со штундистами, некоторые из них ходят даже ко мне; беседую иногда и с раскольника­ми, но частным образом, публичную беседу вел только одну, причем ни один из старообрядцев и возражать не вышел...»
На праздник Пасхи иеромонаху Евгению было пору­чено говорить проповедь в кафедральном соборе, а на вто­рой день он отправился сопровождать епископа Исидора в Новгород-Северский, посещая вместе с ним лежащие на их пути монастыри.
«В Чернигове жизнь у меня идет мирно», – пи­сал иеромонах Евгений 27 сентября 1903 года еписко­пу Арсению. – «В семинарии и вне ее дела доволь­но, так что время идет незаметно. Святитель Антоний благодушествует. Преосвященный Исидор вот уже как месяц поехал по епархии. Он ждет, не пришлет ли Московская академия кандидата на должность епархиального миссио­нера, эта должность и по сие время свободна».
После этого письма прошло чуть более неде­ли и обстоятельства жиз­ни иеромонаха Евгения несколько переменились, а сам он явился свидете­лем перевода викарного епископа в другую епар­хию, сопряженного с оче­редным скандалом. «У нас в Чернигове новости», – писал он. – «Преосвящен­ного Исидора перевели викарием в Нижний Новгород, а Нижегородского викария – Преосвященного Нестора – в Чернигов. Преосвященный Исидор скорбит, но что сде­лаешь?! Поводом, если не главной причиной, было его де­ло с одним из иеромонахов Елецкого монастыря, отцом Афанасием. <...> Преосвященный Исидор замечал, что отец Афанасий утаивает деньги за требы, и вот (в июне нынешнего года) по поводу подобной утайки он пришел в 5 часов утра к иеромонаху в келью для отобрания яко­бы утаенных двух рублей, произвел обыск и не без борь­бы отобрал двадцать семь тысяч деньгами и банковыми расписками. Монах-бессребреник взял адвоката, и дело перешло в Синод. Адвокат поехал в Петербург и доло­жил о действиях Преосвященного Исидора В.К. Саблеру и членам Синода. В результате деньги иеромонаху ве­лено возвратить как отобранные неправильно, а Пре­освященного Исидора перевели[4].
В семинарии у нас были маленькие волнения против инспектора и отчасти ректора», – сообщал он епископу. – «Поводом было увольнение одного из учеников 5 класса за грубость по отношению к инспектору, допущенную уче­ником в церкви. Дело о волнении должно, по настоянию Преосвященного Антония, идти в Петербург, в Учебный комитет. Но в докладе дело представлено так, что во всем виноват инспектор, да, пожалуй, и педагогическое собра­ние, которое зря увольняет. Преподаватели с подобным мнением доброго отца ректора решились не согласиться и доклада не подписывать. Я не знаю, как поступить, под­писаться под докладом в Учебный комитет не позволяет совесть, ибо там очень много лжи, не подписываться – не­умолимых врагов наживешь».
В ответ на это епископ Арсений заметил ему, что не для того он его постригал в монашество, чтобы он стал бессовестным челове­ком. Это письмо растревожи­ло душу отца Евгения, и он в свое оправдание написал, что поступил по совести и не поставил свою подпись под искажающим положение де­ла докладом. «Я смею уверять», – писал он еписко­пу Арсению, – «что в своей жизни стремился, стремлюсь и буду стремиться быть чест­ным и достойным Вашего, Владыко, доверия. Но часто при осуществлении своих стремлений человек нуждает­ся в нравственной поддержке, которую я и ищу в Вас – моем духовном отце.
Поступая по совести, я сказал инспектору нашей семинарии о некоторых недочетах, которые могут повре­дить ему, если будет ревизия, сказал в силу обстоятельств при Преосвященном Исидоре, а он... взял да передал это Преосвященному Антонию, – получился скандал. Меня почти трактовали как доносчика, когда у меня о доно­се ничего и в мыслях не было. Пользы, таким образом, не принес, а себе вред сделал».
22 февраля 1904 года в Черниговскую семинарию прибыл направленный сюда Святейшим Синодом ревизор Дмитрий Иванович Тихомиров, который, проведя на ме­сте краткое расследование, отбыл 27 февраля в Санкт-Пе­тербург. В своем отчете он написал, что отношение к сво­им обязанностям персонала семинарии усердное и вни­мательное. Из наиболее успешных в преподавании он отметил ректора семинарии протоиерея Константина Еф­ремова, инспектора Якова Ивановича Чередина, иеромо­наха Евгения (Зернова) и некоторых других.
В марте епископ Арсений написал отцу Евгению, что тому следовало бы готовить себя к святительскому служе­нию, и пригласил к себе в гости. Однако, тот приехать по­гостить отказался, так как был загружен учебными делами, после завершения которых собирался выехать на отдых и на лечение. 7 августа 1904 года Святейший Синод на­значил иеромонаха Евгения инспектором Черниговской духовной семинарии, что явилось полной неожиданно­стью для ректора семинарии, который рассчитывал, что инспектором станет его кандидат, хлопотать за которого он специально ездил в Санкт-Петербург. Ректор расстро­ился, и отношение его к отцу Евгению стало еще хуже.
«На днях получил извещение о назначении меня ин­спектором Черниговской семинарии», – писал отец Ев­гений епископу Арсению. – «Радоваться назначению бо­юсь, потому что, пробыв два года преподавателем, я имел возможность убедиться, как трудна должность инспек­тора вообще, а в Черниговской семинарии в особенности. Ревизия нашла семинарию распущенной, но средство по­править дело, видимо, не нашла, кроме перевода инспекто­ра, хотя главная причина-то всего нестроения не инспек­тор, а ректор, который не дает никаких прав инспектору, подделывается к ученикам и старается всячески обезли­чить преподавателей.
Кроме ректора, в семинарии играет важную роль эконом, это правая рука ректора. Вся экономия ведет­ся им, а от инспектора лишь требуется подпись. <...> Вот при каких условиях приходится вступить на должность инспектора семинарии.
Понятно, все это сильно смущает, и невольно явля­ется вопрос, что инспектор имеет какие-либо права и пол­номочия или он должен лишь слушаться ректора и пла­титься при ревизии за его, ректора, распоряжения? В уста­ве на этот счет многое не договорено. И вот я, зная лишь практику Черниговской семинарии, и осмеливаюсь об­ратиться к опытности Вашего Преосвященства и просить указаний и наставлений».
Ответ епископа Арсения на это письмо весьма обод­рил отца Евгения. Между тем Святейший Синод прислал отзыв ревизора о семинарии, в котором она признавалась в отношении дисциплины распущенной, и инспектору бы­ло рекомендовано в предстоящий учебный год заняться исправлением дисциплины. Ректор остался недоволен от­зывом, сказав, что все написанное в нем сущие глупости. Епископ Антоний, однако, категорически с этим не со­гласился и потребовал от ин­спектора принять все меры для водворения в семинарии порядка.
В ожидании начала за­нятий иеромонах Евгений решил напрямую поговорить с ректором и высказать ему свою позицию. Тот выразил свою точку зрения, но отец Евгений на это сказал, что совершенно с ним не согла­сен. Например, с тем, что­бы позволять семинаристам учить уроки вне определен­ного для этой цели помещения, ходя по коридорам и тем самым фактически упраздняя определенное для за­нятий место, что делает невозможным наблюдение за се­минаристами, которые в случае такой свободы разбредут­ся по семинарии или вообще уйдут в город. Не найдя убе­дительных аргументов против высказанных инспектором соображений, ректор только и нашелся сказать: «Я стар­ше вас и опытнее, и вы должны меня слушаться». Отец Евгений на это возразил, что в чем-то должен слушаться, а в чем-то и нет, а опыт с бывшим инспектором ясно пока­зывает, что послушание инспектора ректору не избавляет того от ответственности перед Учебным комитетом. Ректор рассердился на это замечание, но слишком грубо отвечать не посмел, сочтя невыгодным в данный момент ссориться с инспектором. Через два дня ректор снова пришел к от­цу Евгению и сообщил, что он составил список дежурств и расписание занятий, как это требуется циркуляром Учебного комитета. Отец Евгений попросил оставить ему циркуляр, чтобы посмотреть его позже, заметив ректору, что не считает нужным составлять в данную минуту расписание занятий, так как занятия начнутся еще нескоро, и из преподавателей никого нет на месте. Выслушав отца Евгения, ректор заявил, что тому следует составить для себя инструкцию как для инспектора, на что отец Евгений ему возразил, что если инструкция нужна, то ее следует составлять ректору и будет странным, если инспектор со­ставит инструкцию сам для себя. «Кто же сам для себя со­ставляет инструкции», – заметил ректору отец Евгений.
Через несколько дней ректор в обход инспектора на­значил в семинарию своего надзирателя, хотя знал, что по уставу семинарии надзиратель назначается инспекто­ром. Отец Евгений решил не пропускать этот случай са­моуправства и спросил у ректора, почему он не счел нуж­ным сообщить об этом заранее. Не ожидая такой дерзости со стороны инспектора, ректор разгневался, разгорячил­ся, но ничего убедительного в свое оправдание сказать не смог. Считая, что его уступки ректору могут повредить в дальнейшем воспитательному делу, отец Евгений заявил ему в дополнение, что не следует столь неподобающим об­разом относиться к инспектору.
«Для собственного спокойствия», – писал он впо­следствии епископу Арсению, – «мне было бы выгоднее не говорить ректору того, что ему неприятно, и плыть по течению, но совесть подсказывала поступать иначе, ду­малось и верилось, что и монах не должен отказываться от своих законных прав в интересах лишь собственного спокойствия, особенно отказываться тогда, когда этот от­каз могут понять и толковать как страх перед сильными мира. Действуя так, я желал добра – предупредить ректо­ра от нарушения законности на будущее время».
30 октября, перед началом учебного года, иеромо­нах Евгений обратился к семинаристам со словом нази­дания, изложив в нем свой взгляд на духовную школу. «Чтобы руководить других в религиозно-нравственной жизни», – сказал он, – «для этого недостаточно одних научных знаний, для этого мало развить только ум, нужно воспитать и волю, облагородить сердце, нравственно раз­вить и усовершенствовать свою душу. Чтобы учить других добру, надо полюбить это добро самому, надо видеть в нем главную цель всей своей жизни <...>. Ведь только тот и мо­жет с пользой влиять на других, у кого слово согласуется с делом, кто не только научит, но и сотворит то доброе, чему учит. Едва ли может тот хорошо управлять и руко­водить другими, кто не может управлять собой? Едва ли тот может врачевать душевные болезни других, кто не за­мечает недугов собственной души и не следит за своей духовной внутренней жизнью? Как понять душу другого, коль скоро не проследишь, не поймешь чувств и движе­ний собственной души? <...> Вот почему, развивая вас ум­ственно, семинария заботится развить вас и нравственно. Она стремится сохранить нравственную чуткость вашего юного сердца и предохранить вашу еще не окрепшую волю от тех недостатков, которые могут мешать вашему нрав­ственному развитию, способствовать огрубению вашего сердца и вносить мучительный разлад во всю вашу жизнь. Если школа вообще, по выражению одного из великих пе­дагогов (Амоса Коменского), есть мастерская человечно­сти, в которой обрабатывается дух человека в его лучших проявлениях, то о духовной школе это надо сказать в осо­бенности. Ведь она ставит своей главной задачей развить в своих питомцах ясное сознание необходимости служить в жизни добру и быть в жизни истинными последовате­лями Божественного Провозвестника добра и любви – Христа Богочеловека». 
Действительность, которая окружала иеромонаха Евге­ния, была весьма далека от того идеала, которому он старался следовать, уча этому и других. 6 ноября 1904 года, подробно излагая те обстоятельства, в которых оказался, он писал епископу Арсению: «В настоящее время совер­шенно теряюсь, что мне делать. Ректор всячески старается внести смуту в среду семинаристов, отстаивая прежний порядок или, лучше сказать, беспорядок. У нас для семи­наристов существует форменная одежда, но они привыкли носить ее по желанию. Если ему угодно, он является в фор­ме, а если нет, то в красной или белой рубахе. В рубахах они являлись на молитву и в столовую, в форме являлись на Шоссейной улице (самая бойкая в Чернигове), сопрово­ждая в качестве кавалеров горничных и модисток. Вступив в отправление должности, я просил в рубахах на молитву и обед не являться, а равно, в силу указа синодального, без ведома инспекции не отлучаться из семинарского обще­жития. Дело шло довольно успешно. Первое требование исполняли почти все, по второму, конечно, были наруше­ния более частые. Но вот ректор, объявляя указ об отлуч­ках в 6 классе, выясняет ученикам, что это простая фор­мальность, и стеснять их инспектор запрещением отлучек после 3 часов вечера, конечно, не будет. Чтобы получить отпуск, к инспектору просто надо прийти и заявить о сво­ем желании отлучиться, он и отпустит. Ученики поверили и несколько человек пришли за отпусками, чтобы им схо­дить во время вечерни, вместо занятий, кому в гости, кому повидаться с товарищем, кому взять у товарища книгу. Эти причины я счел неуважительными для отлучек из обще­жития и не отпустил. Один заявил, что он пойдет в таком случае к ректору, которым обычно ученики привыкли пу­гать инспектора. Но меня это заявление не испугало, и я все-таки ученика не отпустил. Между учениками поднялся ропот, что вот-де отец ректор сочувствует им, а инспектор теснит. Дело все-таки начало улаживаться, и ученики стали примиряться с так называемым режимом, но ректору это почему-то не нравится, и он ищет, как бы устроить какую гадость инспектору. Нынче он мне начальственно заявляет, что ходить на обед не в рубахах стеснительно для учеников и он распоряжается не стеснять их, пусть ходят в рубахах. Это он сказал, конечно, не только мне, но и тем ученикам, которые якобы заявляли ему о стеснениях. Произошло у нас по данному поводу с ректором объяснение, для меня, по крайней мере, очень тяжелое, потому что трудно гово­рить с тем, который не желает считаться решительно ни с чьим мнением. Все эти распоряжения ректора быстро становятся известными ученикам – и что же в конце кон­цов получится?!
С 16 сентября я положительно не знаю себе душев­ного покоя, на каждом шагу только и жди, что неприят­ностей. С прежним порядком распущенности безобразной я не могу согласиться, завести порядок не только не по­могают, но противодействуют. Поддержки нет никакой. Чувствую, что дальше так жить не хватит сил, и не знаю в то же время, что же делать. Я думаю, не лучше ли подать в Учебный комитет прошение об увольнении от должно­сти инспектора, ведь эта должность в Черниговской се­минарии невыносима <...> научите, посоветуйте, что мне делать».
В ответ епископ Арсений напомнил ему, что монах должен всю свою жизнь и деятельность вверить в волю Божию и с терпением нести свой крест – служебных не­приятностей, обид и мучений, служа тому делу, на которое он поставлен.
12 декабря епископ Антоний выразил отцу Евгению благодарность за организацию религиозно-нравственных чтений и руководство ими.
События в семинарии стремительно развивались, и 25 января 1905 года отец Евгений снова написал епи­скопу Арсению, прося его совета, как поступить. «Я переживаю тяжелое горе», – писал он, – «22-го начались волнения в семинарии, направленные против инспекто­ра: началось разгромом гардеробной, которая в силу про­стого недоразумения оказалась после всенощной запер­той. Когда понял, в чем дело, уже идти к бушующей толпе с убеждением было невозможно. Затем выбили у меня над дверью квартиры два стекла и пытались ворваться в квар­тиру. Чувствуя себя совершенно беспомощным и безза­щитным, я решил уехать к Преосвященному Антонию, сказать о случившемся и просить указаний. Так как было это часов в 10 вечера, то, чтобы мне его увидать, надо было подать письменное заявление о желании его видеть, иначе он не принимает. Подал, сказал, в чем дело и остался ноче­вать в монастыре. Преосвященный, для чего-то (?!), долж­но быть искренно желая мне помочь (?!), положил резолю­цию на моем заявлении его видеть, где удостоверил (!) мою к нему явку. Утром я уехал в семинарию. <...> После обед­ни семинаристы собрались в зале, где я должен был про­ходить; начались крики, гам, на который я ответил пред­ложением говорить по-человечески, если они имеют что сказать, но сказать-то собственно им было нечего. Затем, когда я ушел, начали работать над составлением петиции, которую подали ректору таким образом: собрались в зале, положили ее на стол и предложили взять, что тот и испол­нил. В петиции требуют, чтобы ректор уволил некоторых преподавателей, инспектора, эконома и дал бы свободу от­пусков им во всякое время, кроме утренних часов занятий. Ответ потребовали вечером и в случае неудовлетворения обещались возобновить беспорядки. Пришлось сообщить о случившемся губернатору и потребовать полицию, при­сутствие которой значительно охладило пыл, и бунтари согласились сделать перемирие на следующих условиях: 1) свобода отпусков; 2) безнаказанность виновных (ко­торых, кстати, не было возможности и узнать – так все произошло неожиданно); 3) свобода развлечений музыкой и танцами в субботу после всенощной и вообще всячес­кое послабление и льготы, которые они в данный момент еще не указывают, а потом, конечно, предъявят. О слу­чившемся ректор доложил педагогическому собранию и предложил заслушать петицию, а затем, решив все дело по случаю бунта предать забвению и не наказывать уче­ников, журнал собрания с заслушанной петицией пред­ставить архиерею и в Учебный комитет.
Но, не наказывая учеников и в то же время представ­ляя петицию в Учебный комитет, как бы выходит самому себя высечь, так оно, должно быть, и выйдет. Получается ужасная путаница, неразбериха, из которой трудно и вы­путаться.
Мирясь как монах со всем, не могу не чувствовать беспомощности при мысли о том, что предпринять?! Уйти я из Черниговской семинарии рад, но ведь за что же быть оплеванным, если я за собою не чувствую вины? Но вверху, кажется, не разбирают правых и виноватых – кто захочет знать, что инспектор платится за чужие грехи?!
Владыко! Не поехать ли лично в Петербург и не вы­яснить ли обстоятельства дела? Скажите, как поступить? Как не хотелось идти на инспектуру и именно в Чернигов, видно, так надо. Но тяжело, почти болен, совсем один».
Чтобы закрепить интригу, сделав последствия слу­чившегося необратимыми, партия ректора семинарии через своих людей направила в «Санкт-Петербургские ведомости» заметку, которая была опубликована под за­головком «Нам пишут из Чернигова», где события были изображены так, как того хотел ректор, по существу воз­водя клевету на инспектора и используя в борьбе с ним либеральную прессу. «Воспитанники духовной семинарии дошли здесь до сильного возбуждения: переполнилась ча­ша терпения, которую подносит им семинарская инспек­ция <...>», – сообщалось в заметке. – «Лица, заведующие этим рассадником духовного просвещения, точно покля­лись, чтобы из воспитанников семинарии сделать не обще­ственных деятелей, будущих пастырей и проповедников светлых идей в темную и невежественную массу, но каких- то людей „не от мира сего“. Так, например, воспитанни­кам строго запрещено посещать театр, читать светскую литературу – „эти романы“ – служащую отражением реальной жизни грешных нашей планеты, ходить в город гулять и пр., и пр.
Кроме того, за последнее время им наглядно дока­зывали, что хотя плата за содержание и увеличена почти вдвое против прежних лет, но они должны переносить голод и жажду...
Инспектор, иеромонах Евгений, сделал распоряжение запирать на ключ двери гардеробных комнат, а ключ брать к себе (неодетые семинаристы тогда-де не пойдут в город!).
22 января, после вечерних богослужений, семина­ристы по обычаю отправились в гардеробные комнаты, чтобы переодеться и погулять с полчасика, а некоторые, чтобы выдать и получить из стирки белье. Двери оказались запертыми, и заведующий гардеробом объяснил, что запер их по приказанию инспектора, а ключ отдал последнему.
Возмущенные таким отношением к себе со стороны „заботливого“ начальства, семинаристы разбили все лампы, освещавшие нижний этаж, столы, окна, двери, ведущие из коридора в гардеробные комнаты.
Все семинаристы, в числе четырехсот человек, от­правились в квартиру инспектора, но последний, чуя беду, которую сам же создал себе, спустился с третьего этажа по веревочной лестнице и уехал в монастырь... Когда уз­нали, что инспектора нет в квартире, то весь этот свое­образный кортеж направился к ректору (в том же здании). Видя это шествие, вся семинарская инспекция уехала в го­род... Семинаристы переночевали одни, а утром в 9 часов все отправились к обедне, а по окончании ее собрались в актовый зал, составили петицию, пригласили ректора, в присутствии которого и прочли ее.
Семинаристы просят гуманного к себе отношения, уважения к их личности, упорядочения пищи, которую находят невозможной даже для далеко невзыскательных в отношении гастрономий семинаристов, устройств литературных вечеров, музыки, танцев, прочих невинных раз­влечений, отлучки в город от 2 часов до 5 вечера».
История продолжала развиваться, и 27 февраля 1905 года иеромонах Евгений писал епископу Арсению: «В настоящее время ожидаю ревизии семинарии. Дело о беспорядках 22-го и 23 января – отправлено в Петербург, и притом с грозными резолюциями Преосвященного Ан­тония. Владыка печалуется в них о распущенности семи­нарии, которую он наблюдает давно. Я вполне согласен с тем, что семинария распущенна, но отец ректор не со­гласен с этим взглядом Преосвященного. Кто из них будет прав, не знаю.
Преосвященный предлагал после бунта закрыть се­минарию и перечистить семинаристов, но ректор во что бы то ни стало хотел не закрывать и, чтобы успокоить се­минаристов, предложил им мир на следующих условиях: 1) свобода отпусков; 2) свобода лентяйничества и 3) пол­нейшая безнаказанность за бунт, при этом ослабление дис­циплины вообще. Семинаристы милостиво согласились и решили пока успокоиться.
Свобода отпусков и дисциплины дала себя чувство­вать 19-го и 20 февраля, когда на одной из сходок в горо­де арестовали шестерых семинаристов, арестовали также нескольких семинаристов и во время уличных демонстра­ций 19 февраля за крики „долой самодержавие”. Чем вся эта история кончится, еще неизвестно, но ректор пока Преосвященному не докладывает о случившемся.
Вот как печально обстоит дело. Дотянуть бы хотя до лета, а там опять надо все строить сначала, если, ко­нечно, оставят строить. Но оставаться-то тяжело после семинарского скандала. Про бунт в Черниговской семи­нарии появилась корреспонденция в „Петербургских ведомостях“ и, надо сознаться, ужасно лживая. В действи­тельности ничего подобного описываемому в корреспон­денции в семинарии не было. Там, например, написано, что инспектор от бунтующих семинаристов спустился из окна третьего этажа по веревочной лестнице! Или еще, что кроме Библии, я ничего не позволял читать семинаристам».
На замечание епископа Арсения о том, что личные скорби при общей неурядице в государстве не следует столь сильно переживать, отец Евгений написал: «Я совер­шенно согласен с Вашим Преосвященством, что за личные скорби в настоящее время государственной неурядицы становится стыдно, но иной раз они ведь могут быть тесно связаны с тем делом, которому служишь, так что невольно приходится скорбеть».
В ответ на отправленный епископом Антонием в Санкт-Петербург рапорт в Черниговскую семинарию был направлен ревизор, который прибыл сюда 24 марта. Ревизия на этот раз проводилась тщательно и в течение двух недель. Ревизор одобрил действия инспектора семи­нарии, найдя их совершенно правильными. При проверке деятельности ректора выяснилось, что он не только не­допустимо заигрывал с учащимися, но и систематически расхищал казенные деньги. Увидев, что дело клонится к увольнению, ректор заявил епископу Антонию и сино­дальному ревизору, что «больше служить не намерен и по­дает в отставку». «Замечательно хорошо – обворовать и уйти!..» – отметил отец Евгений в письме епископу Арсению.
10 мая 1905 года член Учебного комитета ревизор Дмитрий Иванович Тихомиров представил в Синод от­чет о проделанной им ревизии в Черниговской семина­рии, в котором, в частности, писал: «Инспектор семинарии, иеромонах Евгений, как еще недавно состоящий на службе, а в инспекторской должности только с начала текущего учебного года, опытности в административно-воспитательном деле, правда, еще не имеет. Но это – человек се­рьезный, выдержанный, с наилучшими стремлениями, способный и потому имеет в себе все задатки будущего хо­рошего администратора. Свое дело по постановке воспитательной части в семинарии он понимает правильно и ведет внимательно. Его действия и стремления заслуживали бы полной поддержки со стороны ректора семинарии, прото­иерея Константина Ефремова, который административной опытностью своей мог бы восполнить то, чего в том или другом частном случае могло еще не оказаться в запасе опытных наблюдений молодого инспектора для правиль­ного применения того или иного воспитательного приема.
Но ректор, из стремления к популярности среди уче­ников и для удержания властного значения только за со­бою, занял в отношении к инспектору, иеромонаху Евге­нию, <...> иное положение: в возникавших на администра­тивно-воспитательной почве вопросах, когда дело касалось ограничения произвола учеников и введения в их среду большей дисциплины, ректор являлся „покровителем юношества“, сочувствующим ученикам и не одобряющим „монашеского режима“ отца инспектора. <...>
Такой административный прием в действиях ректора не был новым и не впервые только в отношении к инспек­тору иеромонаху Евгению был применен: так же точно про­тоиерей Константин Ефремов поступал при прежнем ин­спекторе... так же относился он всегда и к преподавателям, когда возникали какие-либо недоразумения между препо­давателем и учеником и последний жаловался на препода­вателя. Ректор вообще являлся в случаях недоразумений между инспекцией и преподавателями с одной стороны, и воспитанниками, с другой, в роли гуманного защитника воспитанников, которые, сохраняя должные отношения и уважение к ректору, всегда обеспечивали этим за собою успех в домогательствах во всех других случаях. <...>
Я позволю себе привести выдержку из письма одно­го из воспитанников 5 класса к своим родителям: „Пос­ледовала (23 января) снова сходка с участием учителя рас­кола; думали послать телеграмму в Синод, но это отклоне­но было и началось составление новых требований. Сходка продолжалась с 7 часов до 11-ти ночи. Посылали после того учителя к ректору, от которого он принес следующее: ректор сделает славную взбучку учителям, музыка и тан­цы будут дозволены под праздники и большая свобода“».
«Не поддерживая авторитета инспекции, ректор не озабочен был и охранением авторитета преподавателей, в случаях недоразумений с которыми ученик обычно был правее своего наставника. Он думал все удерживать лишь в авторитете своей личности, упуская из вида, что воспи­тательное дело требует соединения всех педагогических сил корпорации.
Неправильное ведение хозяйственной части, соеди­няясь с именем ректора, не служило к возвышению его авторитета. Обнаруженные же ревизией факты возлагают на ректора семинарии серьезную ответственность в этом отношении».
13–17 августа 1905 года Святейший Синод постано­вил уволить от духовно-учебной службы ректора семина­рии, протоиерея Константина Ефремова, по его прошению, а епископу Черниговскому Антонию – ходатайствовать о назначении полагающейся протоиерею Константину пенсии. Также епископу Антонию, в соответствии с имею­щимся порядком, следовало представить «достойное лицо для замещения должности ректора в подведомственной ему семинарии».
17 января 1906 года иеромонах Евгений писал епи­скопу Арсению о положении дел в семинарии при но­вом ректоре: «Когда ректор Ефремов был уволен, то Пре­освященный Антоний не решился представить своего кан­дидата на ректуру, и Святейший Синод назначил тогда к нам ректором смотрителя Новоторжского духовного учи­лища, священника [Иакова] Галахова. Новый ректор ма­гистр, на учебной службе состоит более девятнадцати лет.
Отношения у меня с ним добрые, но дела у нас с ним идут в семинарии плохо. Насколько я его понял, он был хороший смотритель, но ректор пока плохой: не представ­ляет достаточно хорошо уклада семинарской жизни, дума­ет, что в семинарии так же просто можно управлять, как и в училище, – но практика-то показывает иное. Боязнь перед учениками заставляет его вилять, отказываться от своих взглядов и не быть ра­зумно стойким в своих реше­ниях. Определенной програм­мы действий у него нет, а так, куда ветер дунет.
Корпорация его знать не хочет, и получается какая- то неразбериха. Хотя действительно есть и экземпля­ры в корпорации. Например, один помощник инспектора, некто Ганичев, отрицает фак­тически не только обряды, но и таинства Православной Церкви; он не только считает предосудительным крестить­ся в церкви, но и вообще признавать необходимость про­явления религиозных чувств. Этот воспитатель духов­ного юношества не исполняет даже прямой христиан­ской обязанности – он не исповедуется и не приобщается, но числится сыном Православной Церкви. По убеждени­ям красный, на учеников влияет крайне дурно. Ревизор Тихомиров знал это и все-таки не позаботился убрать его, как человека крайне вредного для дела воспитания духов­ного юношества.
Служить теперь весьма трудно. Но и бежать со служ­бы в такое время едва ли должно. Надо же кому-нибудь работать. По мере разумения я стараюсь исполнять свой служебный долг честно. Занятия мы начали с 15 января, а ныне – 17-го уже был митинг семинаристов, где они ре­шали вопрос о протесте против постановления правления о лишении четырех воспитанников казенного содержания за дебош в епархиальном женском училище. Бог помог по­пасть на митинг вовремя и убедить бушующих в неразум­ности их протеста и недовольства. Пока успокоились; что будет дальше, Бог знает. Прилагаю все старание как бы дотянуть этот учебный год мирно. Одна надежда на Бога. Что касается моих взглядов на монастырь, то должен ска­зать, что всей душой рвусь туда, но цель-то тут отчасти эгоистическая – отдохнуть от злостраданий служебных. Пока хватает сил, терплю тяжелый инспекторский труд и все неприятности, но бежать сам с должности боюсь: не будет ли это изменой принятого монашеского послу­шания и малодушием. Если, конечно, найдут нужным ме­ня уволить, то пойду со спокойной совестью, так как я не просился и не домогался этой должности, и монастырь мне будет не наказание, а утешение».
16 января 1906 года епископ Арсений был назна­чен председателем Учебного комитета и, таким образом, о делах, творящихся в семинариях и академиях, мог не­посредственно докладывать сам Святейшему Синоду. 27 января иеромонах Евгений писал ему о положении дел в Черниговской семинарии: «В нашей семинарии пока по­койно, хотя есть опасения, как бы не возникли волнения по поводу ареста двух главарей семинарского движения, которые арестованы за политическую пропаганду. А тут, как нарочно, перед арестом нам пришлось их лишить ка­зенного содержания и выселить из общежития на кварти­ру за некие беспорядки, учиненные ими в епархиальном женском училище. Нынче, то есть через неделю по высе­лении, их и арестовали. Ученики этим не довольны, так как уверены почему-то, что в семинарии их не осмели­лась бы полиция арестовать и арестовала лишь потому, что это на квартире было сделать удобней. Семинарское начальство, таким образом, не позаботилось обезопасить от возможности ареста этих самоотверженных борцов за политическую свободу. Не знаю, как удастся их успо­коить и убедить в неразумности их желаний, чтобы на­чальство заботилось о безопасности революционеров».
«У нас в семинарии пока спокойно, но это спокой­ствие, конечно, покупается дорогой ценой послаблений», – писал он через месяц. – «В других семинариях дело обсто­ит не лучше, в некоторых уже были бунты, несмотря на все делаемые поблажки. Конечно, много значит время, но во многом виноваты и мы, воспитатели.
Нахожусь в особенно затруднительном положе­нии касательно хитрой и опасной политики ректора. Он становится на ложный путь беззакония, и это отчасти из трусости перед учениками, а отчасти по мотивам за­игрывания с ними. Он, например, не докладывает ни Преосвященному, ни правлению о таких фактах, как арест воспитанников-революционеров. Получив угрожающий аноним, он идет хлопотать об их освобождении, и это тог­да, когда имеет от начальника жандармской полиции офи­циальную бумагу о преступности арестованных. Удалось даже одного освободить, который должен был быть вы­слан из города, другой еще сидит, так как его будут судить за возбуждение крестьян к аграрным беспорядкам.
Я было пробовал совершенно мирно говорить с ним, что того и другого немедленно должно уволить, что это в будущем „Гапоны“, но он и слушать не хочет и считает этот мой разговор просто недоброжелательством моим к нему.
Выводя свою линию подыгрывания к ученикам, этот бывший достохвальный смотритель, а теперь попущением Божиим ректор, желает, чтобы ради любезных с ним от­ношений инспектор молчал бы по поводу всех обильно им чинимых неразумностей и незаконностей.
Я стараюсь с ним жить в мире, зная, как вреден раз­лад для дела, но невозможно же этот мир покупать ценой если не согласия, то молчания по поводу его, на мой взгляд, нечестной политики. Не знаю, как только дотянуть этот год, положение мучительное».
Иеромонаху Евгению не пришлось быть инспекто­ром до конца учебного года, о переводе его из Чернигова, вероятно, ходатайствовал сам епископ Арсений, и 15 марта 1906 года Святейший Синод назначил его ректором Ир­кутской духовной семинарии с возведением в сан архи­мандрита. 25 марта епископ Черниговский и Нежинский Антоний в Сретенском храме Свято-Троицкого монастыря возвел его в сан архимандрита. При прощании с отцом Евгением преподаватели выразили сожаление о его отъ­езде, отметив в нем редко встречающееся сочетание мужественности и такта, с которым он действовал, оказывая тем самым положительное влияние на учебное и воспи­тательное дело семинарии. «Несмотря на молодость сво­их лет», – сказал один из его сослуживцев по семинарии при прощании, – «вы успели приобрести среди учащихся такой авторитет, что он один не раз сдерживал их некор­ректные и незаконные порывы и затеи. Несмотря на неблагоприятные условия и разнузданный, деморализовав­ший среднюю школу дух времени, вы умели поддерживать дисциплину и порядок, насколько это было возможно».
Прибыв 24 апреля в Иркутск, архимандрит Евгений посе­тил епархиального архиерея, архиепископа Иркутского и Верхоленского Тихона (Троицкого-Донебина)[5], кото­рый принял его очень ласково, он показался ему глубо­ким старцем, хотя и весьма бодрым. Впоследствии он не раз просил архиепископа об оказании ему содействия перед Святейшим Синодом, в частности, чтобы Синод не сокращал средств на содержание семинарии, и всег­да получал его поддержку. В том же году архимандрит Евгений был назначен председателем Свято-Духовского братства вспомоществования недостаточным воспитанни­кам Иркутской духовной семинарии, членом Иркутского миссионерского комитета, редактором «Иркутских епар­хиальных ведомостей».
Ректором Иркутской семинарии архимандрит Ев­гений был назначен вместо архимандрита Никона (Безсонова), который – после происшедшего в семинарии скандала, – 26 февраля 1906 года был хиротонисан во епископа Балтского, викария Подольской епархии[6].
Семинарию отец Евге­ний нашел в полнейшем беспорядке. Деньги расходовались бесконтрольно, и по­сле того, как архимандрит Никон покинул епархию, не представлялось уже ни­какой возможности опре­делить, куда они делись, так как почти никаких записей не велось. Семинария оказалась сильно распущенной, дисциплины даже в рамках приличия отец Никон не признавал. По-своему заботясь о питомцах семинарии, он щедро раздавал им казенные деньги, которые по большей части тратились на выпивку.
Для окончивших семинарию архимандрит Никон устраи­вал в своей квартире прощальный обед, переходивший за­частую в попойку. Все царские портреты он распорядился из помещений семинарии вынести в кладовку, кроме од­ного, подаренного государем Николаем IIв память о по­сещении им Иркутской семинарии, когда он был наслед­ником престола. Но и этот портрет содержался в крайнем небрежении. В семинарии для некоторых воспитанников было отменено вовсе изучение древних языков. Часть пре­подавателей в свое время была переведена из Иркутской семинарии в другие учебные заведения за выступление против архимандрита Никона, – теперь, после того как он уехал, многие из них стали проситься обратно, и архи­мандрит Евгений вместе с архиепископом Тихоном стали хлопотать о возвращении их в семинарию.
Осенью 1906 года в Иркутск прибыл иеромонах Про­копий (Титов)[7], назначенный в семинарию преподавате­лем Священного Писания, с ним архимандрит Евгений под­ружился особенно; он писал о нем епископу Арсению, что отец Прокопий человек дельный и обладает даром слова.
В 1909 году иеромонах Прокопий был возведен в сан архи­мандрита и назначен на должность помощника заведую­щего пастырским училищем в городе Житомире. Отмечая при прощании его деятельность как преподавателя семинарии, архимандрит Евгений сказал: «Преподавание Священного Писания в настоящее время – труд весьма тяжелый, при той холодности, какая нередко наблюдает­ся в учащихся к этому предмету, и надо иметь много ума, любви и старания, чтобы им заинтересовать учеников и за­ставить относиться к нему если не с любовью, то во всяком случае с вниманием и уважением. И вы этого достигли. В этом отношении немалое значение имела ваша личность как человека доброго, искреннего и последовательного. Ученики не могли не понять, что то, чему вы учили, – для вас не звук, а жизнь и что вы стремитесь не только научить, но и воспитать. Честь и слава вам за это».
1 января 1907 года архимандрит Евгений произнес проповедь в иркутском кафедральном соборе об идеалах современной ему общественной жизни, в которой, в част­ности, сказал: «Каждый знает, что общество слагается из отдельных личностей, а так как сумма всегда равна сво­им слагаемым, то жизнь общества является прямым от­ражением нашей личной жизни. Чем выше, нравственно чище наша личная жизнь, тем возвышеннее и уровень жизни общественной, и наоборот. И вот, присматриваясь к нашей общественной жизни, нельзя не заметить, что в ней преследуется людьми все тот же чисто животный идеал счастья и в стремлении к нему не стесняются ничем. Но, о ужас! – цели все же не достигают, и все мечты людей о земном счастье разлетаются в прах, как мечты приточ­ного богача! Но где же причина этого, почему же мы не до­стигаем столь желанного счастья? – Да по той же причине, как и евангельский богач, который желал собирать сокро­вища для себя, а „не в Бога богател“, то есть в сокровищах видел цель и смысл всей своей жизни и забыл, что земной мир – это та школа, которая нас должна готовить для жизни иной, и житницы мира должны лишь иметь для нас смысл и значение постольку, поскольку они дают нам средства созидать свое внутреннее счастье». Влекомый мыслью к тому, что только и есть для человека действи­тельное счастье, архимандрит Евгений заметил: «Если христианин будет стремиться к небесному блаженству, то он будет счастлив и здесь, на земле, в его сердце бу­дет мир, любовь и всепрощение, а это и будет наполнять душу человека блаженством, счастьем. Наслаждаться же этим счастьем не в силах помешать человеку никакие ли­шения. Вспомните мучеников первых веков христианства, вспомните, как они за имя Христа претерпевали ужасные мучения (о лишениях я уже не говорю)», – говорил отец Евгений о том, что впоследствии предстояло испытать ему самому, – «и в то же время были радостны и прославляли Бога, призывавшего их к себе из этого „во зле лежащего мира“. Их благодушие при перенесении мучений удивля­ло и обезоруживало язычников, и те вступали в Церковь Христову и самим делом убеждались, что в христианстве может быть счастлив даже и самый последний бедняк».
С 4-го по 11 января 1907 года архимандрит Евгений, исполняя поручение Учебного комитета, ревизовал Чи­тинское духовное училище в Забайкалье. Он нашел об­становку училища убогой, бедной и не приспособленной к учебным целям. «Состояние училища по учебно-вос­питательной части удовлетворительно», – писал он об этой ревизии епископу Арсению. – «<...> В чем печально положение Читинского духовного училища, так это в его убогой обстановке и в неприспособленности здания для нужд училища. Училище помещается в трех каменных корпусах, находящихся один от другого на расстоянии 30–35 сажень. Ввиду чего ученикам из главного корпу­са приходится по нескольку раз в день переходить в два других, где помещаются столовая и спальни. При силь­ных морозах зимой и грязи осенью и весной эти переходы представляют не только большое неудобство, но и весьма пагубно влияют на здоровье учеников, которые студят­ся весьма часто, идя прямо после чая или обеда в классы главного корпуса. Помещения спален и столовой весьма тесны. При спальнях нет ватерклозета, и в холодном ко­ридоре ставится так называемая „параша“. На кроватях своекоштных учеников нет простынь, спят без тюфяков, одеваются своим верхним платьем. Между кроватями пройти можно только боком, так тесно в спальнях. В сто­ловой тоже не лучше. Столовых принадлежностей мало, скатертей совсем нет, за столом приходится сидеть так тес­но, что один мешает другому. Содержание пищей весьма скромно, но достаточно. Продукты свежие, хлеб хороший.
Вентиляций в спальнях и столовой нет, а потому воздух в них тяжелый. В столовой же ученики оставляют и свое верхнее платье во время обеда и чая, что, конечно, превращает столовую в „раздевальню“ и значительно ме­шает чистоте и порядку.
Здания, где теперь помещается училище (с 1905 го­да), первоначально предназначались для семинарии, по­стройку которой начали с больницы (теперь это классы), образцовой школы (здесь помещаются спальни) и бани с кухней (здесь же устроили теперь и столовую). На все эти постройки убили до восьмидесяти тысяч, и в резуль­тате не получилось ни семинарии, ни училища. Здания, кроме бани, одноэтажные. Приспособить здания к нуж­дам училища необходимо, это потребует от пятнадцати до двадцати тысяч, но денег у епархии почти нет, одна на­дежда, что придет на помощь Святейший Синод. Нужда же неотложная».
Поддерживая постоянную переписку с епископом Арсением, отец Евгений иногда выступал ходатаем за то­го или иного человека, полагая, что тот мог бы на ином месте послужить Церкви больше. В декабре 1906 года он ходатайствовал за архимандрита Иоанна (Смирнова)[8], настоятеля Князь-Владимирского монастыря в Иркутске, заведующего учительской семинарией. «Человек убеж­денный», – писал о нем архимандрит Евгений еписко­пу Арсению, – «монах строгий и сведущий, курс акаде­мии кончил хорошо. Я говорю о нем потому, что, быть может, есть нужда в таких монахах, а об его существова­нии забыли. Вот о владыке Исидоре помнят, все ближе двигают его к Московской митрополии», – с некото­рой скорбью отметил он. Вскоре после ходатайства отца Евгения за архимандрита Иоанна, тот был хиротонисан во епископа Киренского, викария Иркутской епархии. На его место отец Евгений просил назначить иеромонаха Прокопия (Титова), об этом назначении просил и архи­епископ Иркутский Тихон, но эта просьба не была удовлетворена Синодом.
20 августа 1907 года Святейший Синод назначил ар­химандрита Евгения председателем Иркутского епархи­ального училищного совета. В этом же году в Иркутскую семинарию была направлена Святейшим Синодом реви­зия. Ревизор, действительный статский советник Михаил Иванович Савваитский, встретившись с архимандритом Евгением, попросил его откровенно рассказать о делах в семинарии. Отец Евгений ответил, что удивлен реви­зии, которая была нужна полтора года назад, а не тогда, когда дела в семинарии обстоят более или менее благо­получно. Конечно, семинария, заметил он, далека от того идеала, какому должна соответствовать пастырская шко­ла, но пока приходится залечивать старые раны прежне­го разлада семинарской жизни, и дело это идет, к сожале­нию, медленно. Ревизор попросил высказать свое мнение о каждом из преподавателей, но отец Евгений предложил ему познакомиться с ними сначала лично и поговорить с каждым, а затем он уже готов высказать и свои взгляды. Особо ревизор заинтересовался ученической библиоте­кой, включавшей много книг либерального направления – Чернышевского, Добролюбова, Писарева и т.п. На это ар­химандрит Евгений ответил, что он это знает, но книги поступили в библиотеку еще при отце Никоне, сейчас по­добных книг в нее не выписывается. Изъять же все книги, которыми ученики пользовались при отце Никоне, вряд ли будет полезным: не дадут их здесь, они найдут их в дру­гом месте. И он, и вся преподавательская корпорация ста­рается как-то влиять на это, показывая, что существует иное направление. Ревизор в свою очередь похвалил кор­порацию за то, что та предъявляет строгие требования к учащимся, так как учеников прежде всего нужно за­ставить работать, чего они раньше не делали, а уже потом предъявлять и другие требования. Впоследствии Михаил Иванович Савваитский в отчете Учебному комитету оха­рактеризовал архимандрита Евгения «внимательным и тактичным руководителем всего учебно-воспитатель­ного дела», как одного из лучших преподавателей семина­рии. «Благодаря административному такту ректора семинарии архимандрита Евгения и правильному пониманию им учебно-воспитательных задач семинарии, преподава­тельская корпорация, по крайней мере в большинстве сво­их членов, представляет дружную семью, одушевленную стремлением поднять уровень знаний и умственного раз­вития учеников и приучить их к должному исполнению их ученических обязанностей». Особо Савваитский отметил то благоговение, с каким архимандрит Евгений совершал богослужение.
6 мая 1908 года по представлению архиепископа Иркутского и Верхоленского Тихона архимандрит Евге­ний был награжден орденом святой Анны 2-й степени. С 25 июня по 4 августа 1908 года он состоял временно при­сутствующим Иркутской духовной консистории. В том же году он был назначен членом Епархиального коми­тета по удовлетворению духовных нужд переселенцев Иркутской епархии.
21 февраля 1909 года отец Евгений писал епископу Арсению: «Спасибо Савваитскому, хотя он это с похвалой отметил в своем ревизорском отчете и признал, что семи­нария приведена в возможный порядок после той анархии, какая в ней царила. Но надолго ли? Уж очень дни-то лука­вы суть, и, несмотря на все затишье, отлично сознаешь, что живешь на вулкане и довольно подземного толчка, чтобы произошло крушение не хуже, чем в Мессине».
28 апреля 1909 года Учебный комитет заслушал отчет протоиерея Иоанна Восторгова[9] о состоянии Иркутской духовной семинарии, в котором тот сообщил, что замеча­ния, сделанные ревизией Савваитского, в настоящее вре­мя устранены, остается лишь миссионерский аспект, что «необходимо располагать воспитанников 5-го и 6 классов семинарии к изучению монголо-бурятского языка». 16–30 мая 1909 года Святейший Синод поручил архиепископу Иркутскому и Верхоленскому Тихону предложить прав­лению Иркутской духовной семинарии обсудить вопрос о наиболее целесообразной постановке преподавания в семинарии монголо-бурятского языка, в связи с задачами и потребностями внутренней миссии.
29 мая 1909 года архимандрит Евгений был награж­ден серебряной медалью на двойной Владимирской и Алек­сандровской ленте в память 25-летия восстановления им­ператором Александром IIIцерковной школы. 21 августа того же года он был назначен товарищем председателя ко­миссии, занимавшейся подготовкой миссионерского съезда представителей сибирских и заграничных православных миссий, который состоялся в Иркутске в июле 1910 года.
Инициатором первого Сибирского миссионерско­го съезда в Иркутске был протоиерей Иоанн Восторгов, который 25 июля 1910 года своим докладом открыл ра­боту съезда. «Впервые, разбросанные на всем огромном пространстве Сибири, Дальнего Востока и сопредельных с Россией стран языческих миссионеры сходятся вме­сте», – сказал протоиерей Иоанн. – «Здесь представите­ли миссии от Обдорска и Семипалатинска до Камчатки, Японии, Кореи, от Алтая до Туруханска, от Минусинска до Тунки и Забайкалья, от отдаленнейших пределов Якутскаго края до устья Амура. Собрались здесь миссио­неры под небесным благодатным покровом у раки свя­того миссионера святителя Иннокентия, жизнь которо­го, от земных утеснений и скорбей до небесной славы, есть как бы символ пути всякого миссионерского дела­ния. Собрались здесь под гостеприимный кров преемника святителя Иннокентия – маститого старца-архипастыря архиепископа Иркутского Тихона, столько лет отдавше­го архипастырской и миссионерской работе Восточной Сибири. Здесь пройдут пред нами, как ободрение и живое поучение миссионерам, величавые образы двух современ­ных апостолов: одного – архиепископа Николая, полсто­летия подвизающегося в Японии и создавшего там из ни­чего Церковь из язычников (его представитель здесь – Преосвященный Киотский Сергий[10]); другого, среди нас находящегося, – апостола Алтая архиепископа Макария[11]. Каждый из них полстолетия горит на свещнице Церкви, каждый перейдет в историю; каждый примером своей жизни и деятельности показывает нам, как много может сделать одна святая ревность, молитва и благочестие в свя­том апостольском деле. Увидеть их, услышать их слово, вдохновиться их трудом, наконец знать, что они были, существуют и столько сделали, – разве это не есть ис­точник бодрости душевной? Разве при виде этих старцев, и доныне юношески бодрых в работе, не станет стыдно нам за каждый день и час, проведенный без работы в ви­нограднике Христовом?
Восстанем, братие, воздадим привет благоговейного почитания великим святителям Церкви!
Но с ними вместе здесь много работников миссии. Узнать, что делается у каждого из них в его уделе, услы­шать, как Господь помогает делу святому, какие строит ему враг спасения препоны, какие принимаются против этих препон меры, поучиться приемам проповеди и духовно­го воздействия на язычников и на крещеных; узнать, как то и другое делается и в Японии и на Алтае, и в Пекине и в Обдорске, и во Владивостоке и в Семипалатинске, и в ста­нах бурятских и среди татар; вдохновиться от примеров ревности, изгнать дух уныния, что невольно закрадывается в сердце; пожить столько времени в атмосфере миссионер­ских интересов и забот, миссионерских нужд и дел, в еди­ной вере, в едином уповании, поднять в себе дух веры и бо­дрости – разве все это не в силах освежить работников миссионерского дела, поднять их усталые силы, окрылить, вдохновить на новый труд, на новую работу?
И если б одно только это значение имел наш съезд, и того было бы довольно, потому что влить в сердца наши бодрость и воодушевление – это значит подготовить нам успех и победу в борьбе с областью темной. И если апостол повелевает: „Да разумеваем друг друга в поощрении любве и добрых дел“; и если апостолы, облагодатствованные свыше излиянием огненных языков, вселенские еписко­пы, от Христа получившие указание, как строить Церковь, имели нужду в общении; и если святые пустынники ино­гда издалека приходили один к другому для назидания и соутешения, молитв и взаимной беседы – то что же удивительного в том, что одно только взаимное общение миссионеров само по себе уже имеет огромное, незамени­мое значение и влияние для нашего дела.
Но съезду нашему предстоит решить немало вопро­сов и чисто практического характера. <...>
Мы видим, что за последние годы явились новые области миссионерской работы. После войн русско-ки­тайской и русско-японской в русские пределы вселилось и ежегодно вселяется множество, целыми десятками ты­сяч, корейцев, китайцев и японцев. Как действовать мис­сии по отношению к ним – вопрос совершенно новый. Те утешительные многочисленные случаи крещения, ко­торые мы видим среди корейцев, показывают ясно, что почва здесь для миссии не бесплодная, но даже и среди корейцев дело миссионерское совершенно не устроено; о миссионерском же воздействии на китайцев и японцев, живущих в наших пределах, можно сказать, еще не под­нималось и речи».
Учитывая пожелания Святейшего Синода и замечание протоиерея Иоанна Восторгова, касающееся преподавания монголо-бурятского языка, архимандрит Евгений на од­ном из заседаний Иркутского миссионерского съезда сделал доклад «по вопросу о желательных изменениях в постановке преподавания миссионерских предметов и монголо-бурятского языка в Иркутской духовной семи­нарии в целях лучшей подготовки пастырей-миссионеров». Доклад обнаружил вопиющие недостатки в самом первом и необходимом деле для государства, называвше­го себя православным, – в христианском просвещении народов, населявших Россию. Уже прошла одна и над­вигалась другая революция, идеологией которой было разрушение государственного строя и атеизм, а царская администрация не предпринимала почти никаких шагов для усиления миссионерской деятельности; вместе с ней не предпринимала их и высшая церковная власть, под­чиненная государственной бюрократии и давно уже смирившаяся с таким положением. И, как всегда, отговоркой звучало, что на самое нужное и не требовавшее больших материальных вложений дело нет денег.
Просвещение монгольских язычников, начатое вели­ким подвижником святителем Иннокентием Иркутским, остро осознававшим необходимость организации спе­циальной подготовки ревностных проповедников хри­стианства, при отсутствии государственной поддержки в дальнейшем было почти загублено его «продолжателя­ми». Один использовал миссионерское поприще, чтобы сделать карьеру и занять более высокое положение, дру­гой ввел в миссионерской школе преподавание латинско­го языка, свидетельствуя этим об оторванности епархи­ального начальства от реальной жизни. Третий оконча­тельно преобразовал миссионерскую школу святителя Иннокентия в обычную семинарию, перечеркнув наи­нужнейшее для Сибири дело великого святителя, которое за 180 лет со дня его кончины таким образом было почти уничтожено. Столь опытный миссионер, каким был про­тоиерей Иоанн Восторгов, охарактеризовал дело миссии в Иркутской епархии еще и не начатым.
«В настоящее время», – писал в своем докладе ар­химандрит Евгений, – «мы лицом к лицу стоим с непре­ложным фактом, что Иркутская епархия (да и не одна она), в которой и теперь, как и во времена святителя, до­статочно язычников (бурят в Иркутской губернии насчи­тывается до ста тысяч), не имеет благовествующих, ибо ее благовестники не знают того языка, на коем их проповедь о Христе могут понять инородцы». С горечью он конста­тировал позорнейший факт бездеятельности российского правительства. «Трудно готовить питомцев семинарии к миссионерской деятельности среди бурят тогда, когда еще не имеется переведенного на их язык самого благовес­тия о Христе – Евангелия», – писал он в докладе. – «До 1909 года на бурятский язык не было переведено ни одного из четырех евангелистов, и только уже в этом году усилен­ными трудами членов Иркутской переводческой комиссии был сделан перевод на наречие северобайкальских бу­рят Евангелия от Матфея. Но выпустить в свет этот труд, за неимением средств в Иркутском миссионерском коми­тете, пришлось при посредстве Британского Библейского общества.
Вообще, развитие миссионерского дела среди ино­родцев Сибири во всех отношениях весьма нуждается в деятельной поддержке, инициативе и материальной по­мощи со стороны высшей церковной власти. И думается, что при наличности ученых сил наших духовных акаде­мий, при достаточности средств издательской комиссии Училищного совета при Святейшем Синоде, при прекрас­но оборудованных синодальных типографиях в Москве и Петербурге, при полной готовности местных деятелей трудиться, сколько умеют и могут, на пользу миссии, для высшей церковной власти не должно бы встретиться серь­езных затруднений к изданию так необходимых для успешной миссионерской деятельности среди инородцев книг Священного Писания и частью богослужебных, пере­веденных на их родной язык.
Будучи глубоко убеждены, что для приготовления миссионеров среди язычников нужна специально миссио­нерская и хорошо поставленная школа, но зная, что ее в настоящее время нет, да и неизвестно, когда она и будет, мы берем на себя смелость сказать несколько слов о воз­можном улучшении в целях миссионерских постановки изучения монголо-бурятского языка и миссионерских предметов в Иркутской духовной семинарии».
«Ввиду того, что главной целью преподавания мон­голо-бурятского языка в семинарии должно служить при­готовление воспитанников к миссионерской деятельности среди бурят, а эта деятельность естественно соединяется со служением пастырским, то в интересах лучшего до­стижения намеченной цели изучение языка следует пере­нести из младших классов в 5-й и 6 класс, где сосредото­чены предметы по преимуществу пастырской специаль­ности, и для учеников этих классов сделать изучение его обязательным. Как более возрастные, воспитанники 5-го и 6 классов способны более самостоятельно и сознатель­но отнестись к изучению монголо-бурятского языка и по­нять всю важность этого изучения для будущего пастыря- миссионера. <...>
В основу изучения бурятского языка должен быть положен язык книжно-монгольский, как корень и основа языка разговорно-бурятского, имеющий свои установив­шиеся грамматические формы и могущий служить ис­ходным пунктом при ознакомлении со всеми немалочис­ленными оттенками монголо-бурятских наречий, встре­чающихся по обе стороны Байкала и в самой Монголии. Ознакомление с монгольским алфавитом (у бурят своего алфавита нет) и грамотой откроет доступ к литературе монгольской и даст возможность более правильно усво­ить и пользоваться какой бы то ни было транскрипцией для изображения звуков и слов языка бурятского. <...> Главной целью преподавания должно быть, таким образом, практическое изучение бурятского языка. Преподавание должно вестись по особо выработанной программе, обя­зательной к точному исполнению. <...>
В целях усиления большего интереса к изучению монголо-бурятского языка, желательно было бы изыскать на месте или испросить у Святейшего Синода средства на командировку учеников 5 класса на летние каникулы к бурятам, где бы они, под руководством преподавателя или опытного миссионера, могли практически знакомить­ся с языком, грамотой, религией и бытом бурят и монго­лов. В интересах пользы дела, при обучении бурятскому языку следовало бы в семинарской церкви не менее пяти-­шести раз в год совершать, хотя и не все полностью, бого­служение на бурятском языке: это бы приучало учащихся к практическому приложению своих знаний и давало бы им известный навык для будущей миссионерской деятельности».
Церковной властью в свое время было рекомендова­но ввести в семинарии миссионерские предметы, но при этом не было указано, какими учебниками следует пользо­ваться, «и это по той простой причине», – писал архиман­дрит Евгений, – «что последних не имелось в наличности. И если в настоящее время этот недостаток в семинарии в известной степени устранен, то лишь благодаря тому, что у этого дела некоторое время стоял человек опыта и зна­ния (отец И.А. Подгорбунский (1888–1901))».
Проанализировав положение дел с миссионерством среди бурят, архимандрит Евгений внес весьма скромные, но хотя бы реально исполнимые для столь важного дела предложения: «Монголо-бурятский язык сделать обязательным для воспитанников 5-го и 6 классов, куда и пере­нести преподавание, соединив этот предмет с миссионер­ским. <...>
Должность преподавателя бурятского языка сде­лать штатной и отнести ее содержание на казенные сред­ства. <...>
Ходатайствовать перед Святейшим Синодом о на­значении премии за составление учебника для семина­рии по предмету – „Учение о буддизме и шаманстве“ или отпуске специальных средств для издания в качестве учеб­ника имеющихся у протоиерея Подгорбунского рукопис­ных материалов по данному вопросу.
Ходатайствовать перед Святейшим Синодом об от­пуске в качестве единовременного пособия 700 рублей и ежегодно 100 рублей к ассигнуемым уже 300 рублям на пополнение фундаментальной семинарской библиотеки необходимыми научными трудами и пособиями по монго­ло-бурятскому языку и миссионерским предметам.
Открыть свободный доступ поступления в 5 класс семинарии без экзамена для окончивших церковно-учи­тельскую школу и Читинское центральное миссионерское училище...»
2 сентября 1909 года архимандрит Евгений пережил неприятное, но весьма для него полезное, по его мнению, событие. Было около половины шестого вечера, он сидел в кабинете и, готовясь к речи, которую должен был сказать на следующий день перед началом учебных занятий, пи­сал: «...Жизнь для своего улучшения требует от школы лю­дей здравой мысли, богатых знаниями, воспитанных в до­бре, преданных не своему личному, а общему благу. А это благо на вас, как на питомцев духовной школы, налагает целый ряд обязанностей, требует от вас духовного подвига и большого внимания к собственной личной жизни. И хо­чется верить, что вы, воспитываясь здесь за счет трудовых сбережений простого народа, которые он несет в храмы и тем делится с вами своими последними крохами, захоти­те полюбить этот народ, пойдете ради него на подвиг пас­тырства и отдадите себя его благу. Всмотритесь в жизнь, и вы поймете, что этот народ нуждается в просвещении и прежде всего духовном, религиозном...»
Во время писания речи архимандрит Евгений ус­лышал, что отворилась парадная дверь и кто-то, не входя в его кабинет, прошел в зал, который служитель в это вре­мя приводил в порядок. Между ними завязался разговор, однако слов в кабинете слышно не было. Затем звук шагов снова удалился в переднюю. Отец Евгений, оторвавшись от писания, встал из-за стола и направился в переднюю, в которой едва не столкнулся с двумя незнакомыми ему людьми. Предполагая, что это просители, он потребовал, чтобы они сняли шляпы. Скорее от неожиданности, столк­нувшись лицом к лицу с высокого роста ректором, нежели из уважения к общепринятым правилам, они сняли шля­пы. «Что вам нужно?» – спросил их архимандрит. Один из них, предупреждая, чтобы в дело не вступил другой и не сказал чего-нибудь лишнего, поспешно ответил, что у них есть просьба. Отец Евгений шагнул ему навстречу, чтобы взять прошение. Но вместо прошения тот вынул из кармана револьвер и со словами «стоять на месте» на­правил его на архимандрита. Отец Евгений тотчас схва­тил его за руку, захватив при этом и курок револьвера, и между ними завязалась борьба. Напарник нападавшего, загораживавший собой парадную дверь, отошел в сторо­ну, чтобы не быть задетым случайным выстрелом. Отец Евгений воспользовался этим и, выбежав в коридор, стал звать на помощь швейцара. Но того на месте не оказалось. В это время нападавшие выскочили из квартиры и бро­сились бежать. Посланные за ними служители настигли их уже за пределами территории семинарии. С помощью солдат неизвестные были задержаны и отправлены в ко­мендатуру города. При обыске у них было обнаружено четыре револьвера, кинжал, резина с гирей и две бом­бы, причем одна большой мощности. Нападавших было трое, но один из них во время нападения оставался в ко­ридоре. Двое оказались беглыми солдатами из Иркутского понтонного гарнизона, а третий – юноша лет девятнад­цати, который и напал, угрожая револьвером, назвался Николаем Морозовым. Келейник архимандрита Евгения, внимательно вглядевшись в него, узнал в нем человека, который приходил годом раньше вместе с уволенным из се­минарии семинаристом, приходившим посетить своего продолжавшего учиться в семинарии брата. Оба брата были арестованы и на допросе показали, что познакоми­лись с Морозовым случайно, причем один из них сообщил расположение квартиры ректора и дал о ректоре справки, не предполагая, что этим воспользуются для грабежа, ко­торый в те времена революционное общество называло «экспроприацией». Время нападения было выбрано в со­ответствии с полученной от семинариста информаци­ей, что у ректора должны быть казенные деньги, так как в этот период поступают взносы на содержание семинарии. Грабители заявили, что не собирались убивать ректора и принесли оружие только для того, чтобы его попугать.
Сообщив об этом происшествии епископу Арсению, архимандрит Евгений написал: «В случившемся я вижу вразумление Божие. Надо всегда помнить о смерти и гото­виться к ней. Душой я спокоен. Направления не изменил и не изменю».
15 октября 1910 года архимандрит Евгений был на­значен членом комиссии по открытию начальных училищ во вновь заселенных местностях Иркутской губернии.
Весной 1910 года за Иркутском среди поля, покры­вавшегося летом целым ковром цветов, спускавшимся к реке Ангаре, был заложен величественный храм в честь святителя Николая для воинов 28-го Сибирского стрел­кового полка, в память тех солдат этого полка, которые мужественно сражались в Порт-Артуре. К концу 1910 года храм был полностью выстроен, украшен и освящен. 19 де­кабря архимандрит Евгений во время всенощного бдения обратился к молящимся воинам, сказав: «Слово Божие говорит, что самая главная и бо́льшая заповедь в законе, это заповедь о любви к Богу и ближнему (Мф. 22, 36–39). И нет больше любви в мире, как положить жизнь за дру­ги своя (Ин. 15, 13). Вот к этому великому подвигу христи­анского самопожертвования своим воинским служением вы все и призываетесь, возлюбленные братья. Вы должны быть готовы каждую минуту умереть за счастье дорогой отчизны! Но тот, кто всегда должен быть готов к смерти, особенно должен быть чист душою и всегда должен памя­товать нелицеприятный суд Божий, на который каждый из нас предстанет по смерти. А потому воин сугубо дол­жен заботиться о храме души своей и беречь ее от всего греховного, нечистого, преступного. Грех привязывает че­ловека к земле, и трудно расстаться с радостями земными тому, кто наслажденье поставил целью своей жизни: эго­изм (себялюбие) и самоотвержение ради блага других – это две противоположности! Нет, чтобы смело умереть, надо верить и стремиться к иному счастью, чем земные наслаждения, надо верить в иную жизнь – блаженную, надо верить во Христа, своей крестной смертью победив­шего смерть и даровавшего нам воскресение! Только ис­кренняя, живая и деятельная вера в Бога и может вливать силу, мужество и самоотвержение в душу воина-христиа­нина. И знайте, что самыми беззаветно храбрыми воина­ми в мире были воины-христиане, они не боялись смерти, ибо верили в воскресение и были чисты душой, были глу­боко нравственны! <...>
Русский воин не может забыть, что счастье государ­ства, его мощь, благоденствие и успех должны иметь глав­ной своей целью создание таких условий жизни на земле, которые всемерно способствовали бы достижению людьми конечной цели своего земного существования – блажен­ной вечности и давали бы могущественную поддержку для торжества завещанных Христом правды, мира и любви!..»
29 июня 1911 года скончался благочестивый по­кровитель отца Евгения – архиепископ Иркутский и Верхоленский Тихон. 3 сентября архимандрит Евгений вместе с приехавшими после каникул преподавателями и учащимися отслужил на могиле почившего архипастыря в усыпальнице при кафедральном соборе панихиду, пред­варив ее словом. «Мне сейчас, как живой, представляет­ся благолепный старец архиепископ со своим светлым, ласковым взором, с доброй, кроткой улыбкой, с сердцем, полным христианской любви и участия», – сказал он. – «И я глубоко убежден, что поскольку добро, христианская любовь и правда переживают тех, кто их творит, постольку владыку архиепископа нам забыть нельзя. <...> Благодаря его щедрой материальной помощи многие из бедных воспитанников не только оканчивали семинарию, но даже продолжали на его средства образование и дальше, в ака­демии. Но владыка не любил шума и похвалы и добро творил тихо, не заботясь о широкой огласке. <...> Едва ли вы когда забудете, как владыка, по особой любви своей к семинарии, уже больной, превозмогая своей недуг, слу­жил у нас 30 мая, в наш престольный праздник. Напрасно я старался отговорить его от этого служения, советуя по­беречь свои упадающие силы. Владыка сказал мне: „17 лет служил я в этот день в семинарии, тяжело будет не слу­жить теперь; отслужу, Бог поможет, кто знает, быть мо­жет, и служу-то последний раз“. И действительно, это было последнее, незабвенное служение владыки в семинарском храме».
На следующий день в семинарском храме состоял­ся молебен новопрославленному святителю и чудотворцу Иоасафу Белгородскому. Размышляя вслух над тем, поче­му Церковь причислила епископа Иоасафа к лику святых, архимандрит Евгений напомнил те церковные положения, на основании которых совершается канонизация. «Велик святитель тем, что он был в своей земной жизни истинным носителем пламенной веры и любви Христовой», – сказал архимандрит Евгений. – «Для него евангельские заве­ты Христа были не отвлеченными истинами, а жизнью. Верный этим заветам, святитель неуклонно шел по пути указанного Христом самоотречения, которое, духовно­-нравственно усовершенствуя человека, ведет его к вожде­ленному единению с Богом и делает святым и благочести­вым. <...>
Но Бог, призвав святителя от сего временного жития в свое вечное царство, благоволил прославить его здесь, на земле, нетлением мощей, от которых многие стали по­лучать исцеление вскоре же по блаженной кончине свя­тителя.
Обилие чудес у гроба святителя Иоасафа, чудес, по­разительных по своей силе, как-то: исцеление слепых, рас­слабленных, неизлечимо больных – с очевидностью дока­зывало, что святитель Иоасаф – избранник Божий и при­влекало к нему тысячи верующих сердец боголюбивого народа русского».
На место почившего архиепископа Тихона был на­значен архиепископ Полоцкий и Витебский Серафим (Мещеряков)[12], человек совершенно иного духа.
«Я искренно прошу про­щения за свое долгое молча­ние», – писал архимандрит Евгений епископу Арсению, – «но сознаюсь, что как-то труд­но было взяться за перо, что­бы писать о себе, все думалось, что меня не так поймут и в моих писаниях о иркутских злостраданиях усмотрят лишь желание перейти из Иркутска, и я молчал. Но теперь поборол свою мнительность и пишу.
Новый владыка Иркут­ский человек очень тяжелый и неприятный. Будучи человеком бестолково тщеслав­ным, он помешан на шумихе и рекламе. <...> И вот, полу­чая в Витебске „Иркутские епархиальные ведомости“, он обиделся, не найдя там о себе надлежащих сведений, хо­тя еще те рано было помещать о нем – мы не имели на то официальных данных. Но все же он не утерпел и написал ключарю, что-де Ведомости не отображают собой епархи­альной жизни, что Витебские ведомости не в пример луч­ше и что духовенство всех рангов – значит, в Иркутской епархии – спит и что ему трудно придумать, как разбу­дить нас. В заботе об этом пробуждении он потребовал це­ремониал встречи, который и был ему отослан. Некоторое его не удовлетворило, и он сделал свои поправки. Так как в Иркутске народ, смею думать, не глупее, чем во многих других городах России, и Иркутск встречал не только ар­хиереев, но и наследников Русского престола, то предупредительность нового архипастыря касательно того, как его встретить, произвела плохое впечатление. Встречен он был по сибирскому обычаю радушно и торжественно, собор был переполнен народом и чиноначалием <...>. Дальше он стал действовать в том же духе, не стесняясь, стал осуж­дать деятельность почившего архиепископа, не счел нуж­ным пойти к нему на могилу и вообще подчеркивал свое полное к нему неуважение. Но всем этим достигнул ре­зультатов как раз противоположных тем, каких желал.
На другой день по приезде уволил секретаря архи­епископа и перетащил своего витебского. Так как секре­тарь был очень хороший человек и честный, то все были удивлены, а он говорил, что ему в Питере сказали, что он, секретарь, епархией правит, но там, как всегда путают: тот, который когда-то несколько и правил, был уволен еще в 1908 году, а этот пострадал только потому, что надо было выписать своего.
Любя самоотверженно своею архипастырскою ду­шою наушничество, он где-то набрал сплетен и про семина­рию, и вот пришлось с ним почтительнейше объясняться и доказывать, что он кем-то введен в заблуждение. На­сколько я понял благостного владыку, то моя вина состоит в том, что покойный архиепископ относился ко мне с лю­бовью и доверием. Не думаю, чтобы нравилось владыке и то, что и другие начальственные лица тоже относятся ко мне с вниманием, доверием и любовью. Но что в этом худого, я до сих пор не понимаю. В Петербурге, говорит он, ему сказали, что в Иркутске все худо, и он должен навести порядки. И вот он, усвоив этот ложный принцип, не же­лает видеть ничего хорошего, и, когда сама очевидность доказывает всю ложь этого принципа, он сердится. <...>
Недоумевает, почему паства не преклоняется перед его ораторским талантом и ученостью, и все вспоминает „Тихона“. Говорит бойко, но малосодержательно и без кон­ца длинно, так что сам даже забывает, с чего начал.
Служит не изящно, голосом владеть не умеет, у него тенор, но не красивый. Любит помпу, но устроить ее тоже не умеет. Не зная местных особенностей в службе, мудрит, заводит новые порядки, но все это как-то без толку. Он во­обще не умеет твердо и определенно сказать, чего он хочет, да он, думаю, пока даже и сам не знает, чего он хочет, или, быть может, он хочет, чтобы угадывали, чего он желает, но так как мы его совсем не знаем, то и не угадываем. А он, как обычно в таких случаях бывает с владыками, сердится, но беспредметно – на всех и ни на кого. Все это создает та­кие условия службе, которые мало обещают приятного. <...>
О себе могу сказать, что милостью Божиею пока ми­рен и благополучен. Правда, бунты в российских семина­риях приподнимают несколько настроение и наших се­минаристов, но пока те мальчишеские порывы еще можно сдерживать, хотя за дальнейшее, конечно, трудно ручаться. Время такое переживаем смутное. Всюду неожиданности».
Переплетенность в то время событий церковных и государственных, таких, как отмечаемые Церковью дни рождения императора и наследника цесаревича, не­вольно приковывали мысль архимандрита Евгения к рус­ской истории, к значению православия для жизни госу­дарственной. «Русский человек никогда не должен забы­вать», – сказал он в один из таких дней, когда невольно вспоминалось великое прошлое русского народа и стано­вилось все более очевидным его жалкое настоящее, – «что вера Владимира святого создала великое Русское госу­дарство, что она, а не что другое, вошла в основу государ­ственного строительства этого великого князя и что при­мер христианского подвига сонма русских святых и мучеников в течение целого ряда веков воспитывал душу русского народа в вере и благочестии и тем создал его в на­род духовно сильный и в государство великое.
Но, братие, когда присматриваешься к жизни на­ших дней, то видишь, что современные русские люди на­чинают изменять святым началам жизни своих благо­честивых предков и на место веры и благочестия неред­ко ставят растлевающие жизнь идеи западных ученых. Дарвиновская борьба за существование индивидуумов; марксовская борьба классов и ницшеанская мораль сверх­человека, человека-зверя с его заповедью: „падающего толкни“ – вот чем живет в известной своей части современ­ное русское общество, вот что становится его руководя­щими принципами. Но эти пагубные принципы губят жизнь, разрушают семью, школу, государство и грозят многими бедами Святой Церкви и всему христианскому миру. И если русский народ не хочет своей гибели, то он должен бояться их и быть верным и преданным святой своей вере православной и неразрывно связанному с ней благочестию».
9 января 1913 года Святейший Синод назначил архи­мандрита Евгения епископом Киренским, викарием Иркутской епархии. 20 января архиепископ Иркутский и Верхоленский Серафим (Мещеряков) в сослужении епископов Томского и Алтайского Мефодия (Герасимова) и Забайкальского и Нерчинского Иоанна (Смирнова) хи­ротонисал его во епископа Киренского.
Богоявленский кафедральный собор, в котором со­вершалась хиротония, был наполнен в этот день молящи­мися. Кроме официальных лиц, таких, как генерал-губер­натор, здесь были люди из всех слоев общества. Многие пришли сюда привлеченные торжественностью службы, иные потому, что знали архимандрита Евгения, иные слы­шали о нем много похвального и теперь хотели увидеть. По окончании литургии в покоях архиепископа Серафима состоялась трапеза, за которой по обыкновению произ­носилось много речей и благопожеланий. Преподаватель, выступивший от семинарской корпорации, так охаракте­ризовал бывшего ректора: «Обласканные вашим сердцем, мы охотно шли к вам с нуждами преподавательскими, с запросами общепедагогическими и за советом в личной жизни. Ваша доброта победила нас. Но эта сердечность была вместе с тем и разумной, просвещенной. В вашем лице мы видели прекрасное сочетание чудного сердца с природным и развитым умом. Отсюда то спокойствие и ясность взгляда, который ободрял нас и был так необ­ходим в сумерках школьной жизни». Вновь и вновь от­мечалось, что принял семинарию архимандрит Евгений в состоянии разрухи, а оставляет ее «с благоустроенным храмом, с разумной внутренней и внешней дисциплиной, с прочным укладом добросовестного педагогического тру­да, с упорядоченными библиотеками и с подновленной се­минарской обстановкой, при электрическом освещении».
«О себе долгом почитаю сказать, что живу, раду­ясь о Господе», – писал он вскоре после хиротонии архи­епископу Арсению. – «Но эта радость омрачается лишь одним, что архиепископ Иркутский не желал видеть ме­ня своим викарием, и это случилось, как он сам говорит, сверх его ожидания. Я, конечно, в том, что меня назначили, ни душою, ни телом не виноват, ибо никогда о себе никого не просил и ничего себе не искал. И назначение принял как волю Божию, как жизненный крест, как послушание. Служить при таких условиях нерасположения к себе, ко­нечно, тяжело, но что же делать? Буду учиться повиновать­ся в жизни владыкам не только кротким, но и стропти­вым. Вин я за собою никаких не знаю, обязанности я свои исполнял с усердием, хотя это и ни в грош не ценилось их Высокопреосвященством, – и совесть моя спокойна. Желая ограничить мое влияние и сферу деятельности, ар­хиепископ представил меня к увольнению из председате­лей Училищного совета – это в благодарность за то, что я шесть лет отдавал последний досуг и отдых этому делу, которое любил и люблю».
Вскоре после хиротонии епископ Евгений отправил­ся с миссионерской поездкой по храмам викариатства, что викарными епископами в то время практиковалось край­не редко, обыкновенно они жили в кафедральном городе, являясь административными помощниками правящего архиерея, и круг административных обязанностей и воз­можностей такого епископа был весьма ограничен.
«Киренский уезд – это самый отдаленный угол Ир­кутской епархии, разбросанный на территории в 411 ты­сяч квадратных верст, с 55 тысячами человек жителей <...>. Угол дикий даже в мнении сибиряков; природа суро­ва: зимой глубокие снега, ураганы, морозы до 45 градусов по Р[еомюру]; летом – ожившие после зимней спячки леса кишат медведями, сохатыми, миллиардами мошки и комаров, которые заставляют людей прятаться в душ­ные сетки, а животных нередко заедают насмерть. Пути сообщения убийственны. Чтобы посетить жилые места уезда, нужно сделать более шести тысяч верст, при самых разнообразных способах передвижения. Из них – наи­лучший по реке Лене пароходом; где же пароходы не рейсируют, как по рекам Илиму, Киренге, Ангаре (ниже по­рогов), Нижней Тунгуске, там сообщение на лодке, вниз по реке – на гребях, вверх – тяга бечевой <...>. Есть места, где тяга бечевой совершается около отвесной скалы в глубь реки при неимоверно быстром течении, лодка укрепляет­ся за дерево или камень, а бечеву на маленькой лодочке (стружке) длиной саженей 30–40 везут вверх, здесь конец ее привязывается за что-либо: дерево, камень и подобное, тогда лодка поднимается по бечеве до указанного места и закрепляется, бечева провозится дальше, а за нею потом лодка и т.д. Путешествие не из приятных: в раннюю весну около берегов горы льда, которые подтаивают и рушатся, в ненастное время – с гор и скал нередко катятся камен­ные глыбы весом в несколько сотен пудов <...>. В верховьях речушек – Илима, Киренги, Нижней Тунгуски – путеше­ствие совершается на мелкосидящих небольших лодочках; деревянные из них, могущие вместить двух-трех седо­ков, почитаются за экипаж весьма удобный и роскошный; обыкновенно же сообщаются на лодочках берестяных, очень чувствительных к малейшему движению седока и весьма опасных для неопытного пловца; но такая „душе- губка“ имеет и свои достоинства: в течение часа на ней воз­можно совершить около 15 верст; седок сидит, поджавши ноги, а ямщик, стоя в корме лодки, толкается двумя шеста­ми. При переездах через горы – сообщение на экипажах. Но что это за экипажи? И что это за пути сообщения, осо­бенно в Илимском крае? Это нечто ужасное! Экипажи – простые четырехколесные телеги, на которых каждый бугор на дороге, каждая ямочка – дают вам о себе знать, а есть блаженные местечки, где дорога почти сплошь – ямы и бугры, ямы, в которых колесо вязнет до оси, бугры, от которых телега опрокидывается на бок, путешествие со­вершается с быстротою по 4–5 верст в час. Из кустарника вас приветствуют миллионы мошек и комаров, наполняя ваш рот, уши, нос, беспощадно кусая, приходится на руки одевать длинные кожаные перчатки, а лицо и шею плот­но укрывать тюлевой или волосяной сеткой, одеваемой на шляпу и опускающейся по шею и даже по пояс. Есть и такие местечки, где сообщение возможно только верхом на лошади на несколько десятков верст, нередко или при жаре в 30–40 градусов, или под проливным дождем. <...> Медицинские пункты очень редки: на весь громадный уезд врачей всего человек пять и несколько больше фель­дшеров; в силу этого запасаешься медикаментами и раз­ными инструментами и приспособлениями для лечения.
Жуть берет, когда представишь себе все прелести пу­тешествия по Киренскому уезду. Это жутко мне – сибиря­ку, а что же должен был чувствовать владыка – пришлец России, уроженец Москвы», – писал сопровождавший епископа Евгения священник, – «когда он совершал свое продолжительное и многотрудное путешествие, перено­ся всевозможные лишения на пути, недосыпая, недоедая, подвергаясь резким переменам погоды, что нередко весь­ма чувствительно отражалось на состоянии его здоровья, особенно горла. Были дни, когда, по болезни горла, он едва мог говорить, однако не оставил ни одного селения, ни одной деревни без богослужения и пастырского назидания».
«По заранее составленному маршруту поездка рас­пределена была на весь июнь, июль и часть августа, с объ­ездом района в 6420 верст, в пределах трех благочиний Киренского уезда.
Когда составлялся маршрут, епископ Евгений сказал: „Нужно составить маршрут так, чтобы я мог посетить все села и деревни Киренского уезда, посетить все церковные и министерские школы и во всех храмах и приписных мо­литвенных домах помолиться вместе с вверенной Богом паствой“.
И такое едва, можно сказать, преодолимое намере­ние владыка исполнил почти в точности», – писал об этой поездке сопровождавший его священник, – «не посетив... всего два прихода, за невозможностью проезда; посетил такие места, где Преосвященный был лет 20–25 тому на­зад, и даже такие – где архиерей не бывал совсем, <...> не­которые деревни и села по рекам Ангаре, Илиму и Лене. Бывалые люди положительно удивлялись намерениям владыки, когда узнавали об его бесповоротном решении побывать во всех темных уголках далекого Киренского уезда, и решительно не советовали ему пускаться в столь далекий и рискованный путь, указывая на убийственные пути сообщения, отсутствие медицинской помощи, воз­можность местами голодовки <...> (однажды во всей, срав­нительно большой, деревне по Лене не могли достать себе даже картофеля), массу мошки, комаров и пр. Но владыка остался непреклонен. „Господу содействующу, – говорил он, – совершим мы свой нелегкий путь. Нужно же знать, как течет жизнь насельников-христиан мало ведомого культурному миру Киренского края, и внести им луч света Христова“. <...> Борясь с болезнью и мужественно мирясь со всеми неудобствами пути, владыка постоянно помнил то дело святое, ради которого предпринял едва посильный труд. Приходилось в некоторые села прибывать ночью. Храм залит огнями, село не спит, на берегу все – и ста­рый, и малый, матери с грудными детьми – ждут выхода дорогого гостя. Впечатление Пасхальной ночи, настроение приподнятое, радостное. С удивительным вниманием все выслушивают молебен и акафист, и положительно толпа безмолвствовала, когда владыка говорил свое властное ар­хипастырское слово. Замечательно он говорит: свободно, просто, но сильно и вразумительно <...>. Главной темой его было раскрытие учения о спасении чрез Иисуса Христа, затем – подражание святым, в честь которых построе­ны храмы, а также на темы злободневные, как например о пагубности пьянства. Особенно сильны и жгучи были речи его в приходах со ссыльным политическим элемен­том, раскрывавшие слушателям всю суетность социаль­ных утопий, настолько сильные, что оставляли глубокие следы в огрубелых сердцах самих политических. <...> Везде владыка тщательно осматривал здания храмов и часовен, делая... ценные указания, где это было нужно, по вопро­сам ремонта, пополнения икон, библиотек церковных... В случаях крайней бедности владыка <...> делал денежные пожертвования то на постройку храма, то часовни <...>. Осмотрев храм, владыка направлялся обязательно в школу, какая бы это школа ни была – министерская или церков­ная, где производил испытания собравшимся ученикам по всем предметам, затем осматривал школьную библио­теку, обращая главное внимание на отдел религиозно-­нравственный; везде настаивал обязательно иметь полное житие святых и чтобы каждый учащийся непременно знал житие своего тезоименитого святого <...>.
Затем производилась тщательная поверка церковных документов, сумм, свечей и прочих церковных материалов. Владыка вникал во все и делал нужные разъяснения и ука­зания по разным вопросам приходской жизни. В доме священника, в простой задушевной братской беседе со своей духовной паствой и братией владыка интересовался об­щим состоянием прихода в отношении религиозно-нрав­ственном, просветительном, в отношении взаимообщения пастыря с паствой, исполнения последней ее христианских обязанностей, в отношении благотворительности, трезво­сти прихода, преподавая архипастырские советы и указа­ния со свойственной ему находчивостью, деловитостью и серьезностью. <...> Простота его в обращении невольно располагала к нему всякого, и каждый смело делился с ним своими жизненными наблюдениями и опытом по всяким вопросам приходской жизни. Его желание помочь всякому располагало идти к нему со своим горем, нуждой и скорбя­ми, и приходившие находили у него утешение, ободрение, поддержку, часто и материальную. <...>
Из Иркутска двинулись 2 июня. Свиту составляли: сопровождающий священник, архидиакон, два иподиа­кона, послушник и три певца. Отход парохода был назна­чен в 6 часов утра. Владыка прибыл из Иннокентьевского монастыря в пять с четвертью... Иркутск только пробуж­дался и начинал свою жизнь <...>. Близкие знакомые со­брались проводить владыку и пожелать ему счастливо­го пути. Владыка скромно прошел в свою каюту, а затем вышел на шканец парохода, где было много разряжен­ной публики <...>, ехавшей прокатиться до села Усолья, по случаю праздника. <...> Пароход дал два свистка, было уже около 7 часов утра; публика волновалась и негодо­вала на часовое запоздание в отходе парохода. Около нас с владыкой стоят двое (один еврей) и непринужденно вы­сказывают, негодуя, свои предположения о причине за­поздания. Подходит третий и спрашивает: „почему так долго не отходит пароход?“ Еврей поясняет – „и потому, что ждут архирея“. – „Неправда, – сказал с достоинством владыка, – архиерей давно здесь“. Собеседники были не­ожиданно поражены и почтительно замолчали; они не ожидали видеть архиерея в скромной священнической рясе среди разнокалиберной публики».
Знакомясь с религиозной жизнью и бытом народа, затерянного в глуши среди полей и лесов, можно было наглядно видеть последствия правления государством абсолютистской монархии, когда во многих случаях не религиозные чувства руководили поступками людей, а страх перед начальством, один лишь вид которого про­изводил зачастую парализующее волю человека действие. Государственная власть воспринималась жителями не за­ботливой устроительницей их жизни и вообще жизни го­сударства, а беспощадной сборщицей разного рода нало­гов. Сопровождавший епископа священник писал: «Когда владыка шел по улице, вся деревня, от старого до мало­го, становилась на колени. Я думаю, что ими руководи­ло необъяснимое для них чувство страха при виде высо­кого посетителя. Когда владыка обратился к женщинам и спросил – чем они занимаются в свободное от работы время, – они оробели и... молчали. Ведь и немудрено: эти заброшенные, видя редко людей, трясутся, когда к ним прибудет „господин урядник“ или старшина, вообще ка­кая-либо власть, – что же они должны были переживать, когда видели перед собой такого необычного для них посетителя, как епископ?! Когда отправлялись от Туны, не­бо начало подергиваться грозовыми тучами, и версты три ниже раздался над головой оглушительный удар грома, а несколько спустя пошел очень крупный град, величи­ной с большую горошину, затем полил дождь настолько сильный, что промочил насквозь крышу лодки, ямщики промокли до последней нитки. Через шесть верст – дере­вушка Чурилова, в восемь дворов. <...> Бедность настоль­ко здесь сильна, что проезжающий не имеет возможно­сти найти хотя сносную квартиру, чтобы остановиться для отдыха; ночевать проезжие остаются только в самом крайнем случае, когда застигнет или дождь, или темная ночь. <...> Население вымирает, особенно новорожденные; окрестное население избегает выдавать в Чурилову своих дочерей замуж, боясь нищеты и болезненного состояния деревни (среди большинства развиты венерические бо­лезни). Врач здесь почти совсем не бывает; изредка посе­тит фельдшер, даст лекарства и едет дальше, а население в способах употребления лекарств настолько сведуще, что нередко смешивает соду со стрихнином, пьет от всяких недугов порошки из толченого сахара, что в старое былое время давались фельдшерами, за неимением меди­каментов, и прочее подобное. Владыка поинтересовался деревушкой, посетил крестьянские избы, благословил ее насельников и раздал им крестики, иконки и житие свя­тителя Иннокентия».
«В 10 часов вечера приплыли в деревню Абакшину, разбросанную по обеим сторонам Илима, в двадцать дво­ров. Здесь для владыки была приготовлена более удобная лодка, уступленная „царем“ Илима купцом Я.А. Черных; в ней можно было спать, пить чай, писать, свободно си­деть, но ходить, согнувшись, вследствие низкой крыши. Лодка длиною аршин двенадцать, на ней устроен деревян­ный из досок коробок, разделенный на два-три помещения, по сторонам устроены небольшие оконца, дающие свет, но не воздух: открыть окно нельзя: сейчас же пожалуют „певуны“ (комары) и „мошкара“, как называют на Илиме мошку, а эти гости поистине – бич для всякого посети­теля Илима; от них спасение или в сетке, или в дымокуре (конский навоз на углях); предпочтешь лучше дышать ды­мом скотского навоза, чем свежим воздухом, насыщенным мириадами насекомых, которые бесцеремонно наполняют рот, уши, нос, глаза. Абакшино лучше Чуриловой. Избы поопрятнее, мужички зажиточнее и приветливее. К встре­че владыки они особенно прибрались и принарядились. Пестрая толпа народа была на той и другой стороне Илима. Когда мы пристали к левому берегу, все с противополож­ной стороны бросились в берестянки и стремительно пе­ребрасывались к нам, чтобы не меньше других видеть до­рогого и высокого гостя, слышать, о чем он будет говорить, каков он и т.д.
В ожидании небывалого посетителя население, види­мо, испытывало некоторый страх: мужички стояли на бе­регу и боялись подойти ближе к лодке. Казалось: выйди владыка и повелительно крикни на них, они моментально обратились бы в бегство, настолько они запуганы всяким „начальством“. Волостной старшина, сопровождавший нас, передает просьбу абакшинцев, что они желали бы от­служить молебен на своих нивах, расположенных тотчас за избами. Был одиннадцатый час ночи. Густые тучи за­крыли небо, собирался дождик. Но владыка охотно испол­нил желание этих детей природы. И какая торжественная минута была в жизни абакшинцев! Вынесенные из домов иконы (часовни нет) представляли полукруглый иконо­стас; перед ними на столе пылала не одна сотня восковых свеч; дикая природа... полночный час... вдруг полились могучие звуки церковных молитвословий, и они неслись далеко, оглашая тайгу и подымаясь высоко к небу... Пели мы все: это усугубляло впечатление. Народ в немом безмолвии замер от невиданного зрелища. А архипастырь возносил свою тихую и горячую молитву туда – к пре­столу Всевышнего, о мире, благе и счастье вечном этих заброшенных среди дикой чащи чад Христовой Церк­ви и во многом не ведающих Бога истинного и Творца всяческих».
«Весть о прибытии владыки <...> разнеслась по всей Киренге. При приближении парохода народ сбегался на бе­рег и с каким-то затаенным страхом ждал высокого го­стя: здесь были и грудные младенцы и, как лунь, старики, на закате дней своих желавшие хоть раз в жизни взгля­нуть на „Преосвяшшеннаго архирея“. Во всяком пункте, где собирался народ, владыка выходил на берег, благо­словлял, раздавал крестики, листки, изображения свя­тителя Иннокентия, его житие, Евангелия и Псалтири; нередко выслушивал просьбы мужичков по наболевшим нуждам их хозяйства, например несправедливом рас­пределении земельных наделов, отсутствии медицинской помощи и т.д. Жители Киренги в общем мало развиты и крайне бедны. Пахотной земли у них мало; вообще-то земля есть, но она принадлежит казакам, живущим в Киренске, и местное крестьянское население не имеет права ей, как чужой, пользоваться. Крестьяне, например, деревни Шороховой не раз ходатайствовали об отводе им свободных казацких земель, но безрезультатно.
Мартыновский и Казачинский приходы тянутся по реке Киренге более чем на четыреста верст и доходят до самой северной части озера Байкала. <...> На всем про­тяжении этих приходов нет ни одного фельдшерского пунк­та, и народ, оставленный здесь без медицинской помощи, гибнет от болезней. Когда мы были там, начиналась эпи­демия тифа, была сильная оспа и скарлатина; за полуго­дие от скарлатины умерло двадцать семь [человек]. Ждали фельдшера из Иркутска; приехал ли он – неизвестно».
Во время путешествия можно было наглядно уви­деть, насколько тяжела жизнь местных крестьян и на­сколько они бедны. Во многих местах при продвижении по Ангаре лодки тянулись «не лошадьми, а народом и преимущественно женщинами, нередко в „интересе последних дней“. Местами и владыку тянули народом, но на этот раз не решились впрячь женщин. Тяжела доля этих бурлаков».
В другом случае, говоря о бедности населения и не­возможности выучить детей даже грамоте, сопровождав­ший епископа священник писал: «Школы в Наумовой, за бедностью населения, нет; в ближайшей Коченгской школе учить детей, с платой за квартиру и содержание, не под силу. Дети остаются в большинстве неграмотными. Желая, однако, дать им хоть самые элементарные сведе­ния по чтению, письму и исчислению, мужички неглас­но отдают своих ребятишек в научение политическим ссыльным, которые за ничтожное вознаграждение где-либо в избе учат Бог весть как и Бог весть чему, но все же учат. И мужичок доволен этой учебой: „все же парниш­ка, – говорит он, – дома не балуется, а окромя того, на­учится читать, писать и шшитать...“ Школа здесь положительно необходима, с усиленным субсидированием от казны». Напечатанное в официальном церковном жур­нале благое пожелание, однако, так и осталось пожелани­ем, и страна как в области государственного управления и хозяйствования, так и в области религиозного просвеще­ния продолжала держаться подвигом отдельных людей – Вениаминов и Иннокентиев.
В своем отчете о путешествии, описывая условия жизни как пастырей, так и крестьян, епископ Евгений писал: «Религиозно-нравственное состояние насельников Илима можно признать удовлетворительным. Но при этом нельзя не отметить, что народ в общей массе темен и в ре­лигиозном и в нравственном отношении.
Главный порок – пьянство, на почве которого рас­тут и развиваются все другие пороки и преступления – распутство, убийства, дерзость и своеволие молодежи. Духовенство в меру своих сил стремится поднять религи­озно-нравственную жизнь своих прихожан и к отправле­нию своих пастырских обязанностей относится с усердием и самоотвержением. Условия, в которых живет и работает духовенство, весьма тяжелы и в культурном, и социаль­ном, и климатическом, и топографическом отношении и требуют большого подвига от священника. Приходы, например, кроме Нижне-Илимского, разбросаны на боль­шие пространства – есть селения, отстоящие на сто верст от приходского храма. Отсюда понятно, сколько тратится священником времени и труда (о трудностях и лишени­ях в пути, о холоде... я уже не говорю) лишь на то, что­бы посетить своих прихожан со святыней на праздниках Рождества Христова и Пасхи, а равно для совершения треб – исповеди, причащения, крещения и иногда погре­бения (в большинстве за отдаленностью отпевание совер­шается заочно). Прихожане тоже за отдаленностью ред­ко посещают свой приходский храм. При таком условии пастырское влияние священника невольно ослабляется, и священник часть своей паствы никогда не видит и не может видеть в своем приходском храме, а значит и ли­шен возможности достаточно научить <...> вере и нрав­ственности.
Единственной пособницей в пастырской просвети­тельной работе священника остается церковная школа. Их в крае семь: шесть мною посещены. Все они доволь­но благоустроены и достаточно снабжены учебниками, учебными пособиями и письменными принадлежностя­ми. Произведенные мною выпускные экзамены в шко­лах Кочепской, Тубинской и Кеульской и спрос учени­ков в остальных школах дает мне основание заключать, что учебное дело в них поставлено удовлетворительно. Удовлетворительно поставлено и дело воспитания: де­ти производят своим поведением и внешностью доброе впечатление. Где школы находятся около приходских храмов, церковные службы по праздникам и воскресным дням учащими и учащимися посещаются неопустительно, а равно те и другие исполняют долг исповеди и Святого Причащения. Где же школы далеко от приходского храма (например, Кочергинская), там учащие собирают детей в школу и ведут религиозные беседы. Но это дело бесед и чтений недостаточно организовано и не ведется систематически. Мною на это было обращено внимание учащих и отцов заведующих и предложено обязательно ввести при школах религиозно-нравственные и литературные чтения и, где возможно, иллюстрировать эти чтения картинами волшебного фонаря. Школа, неся свет в среду подрастаю­щего поколения, почти не касается народной взрослой массы, но через чтения религиозные, литературные и по сельскому хозяйству она могла бы свет и знания вносить и в темную крестьянскую семью, привлекая взрослых на эти чтения, давая им на дом читать полезные книжки из школьной библиотеки и поддерживая таким образом живую связь со школьниками, оставившими уже школу, а через них и с семьями, проводя туда все доброе и полез­ное. Но надо сознаться, что пока школа далека от народа. Да и народ не умеет ценить пользы просвещения и зача­стую отрывает ребенка от школы для своих домашних ра­бот. Радует, однако, то, что в школах учится много девочек. Это будущие матери-христианки, ибо церковная школа стремится [научать] своих питомиц в духе православной веры и Церкви.
Кроме церковных, посещено мною семь училищ ми­нистерских. Общее впечатление от посещения такое, что в большинстве школ Закону Божию уделяется очень мало внимания: отдел религиозно-нравственный в школьных библиотеках крайне ничтожный – житий святых, даже сокращенных, в изложении Бахметевой[13], нет. Учителя преподают Закон Божий без всякого руководства со сто­роны священников, и преподавание сводится в лучших случаях к заучиванию учебника, а то наблюдается и пол­ное отсутствие всяких знаний.
Итак, положительное влияние пастырей и школы на народ нельзя признать на Илиме достаточным и силь­ным, особенно если иметь в виду, что параллельно ему идет другое влияние – отрицательное, распространяемое уголовными преступниками и политическими ссыльными.
Вообще жизнь на Илимском крае тяжела. И священ­нику приходится терпеть много лишений, так что под­виг пастырский – там подвиг особенно трудный, со­пряженный не только с лишениями культурных удобств, но с дороговизной жизни и с затруднениями достать пред­меты первой необходимости.
К этому еще надо прибавить, что дело медицинской помощи поставлено весьма слабо. Врача на Илиме в мой приезд не было, и нет его давно, фельдшерский персонал очень ограничен (на весь Илимский край трое, из них двое появились только за последние годы), аптеки и больницы медикаментами бедны.
Обеспечение духовенства в большинстве скудное, приходские доходы ничтожные, а казенное жалование шестьсот рублей – священнику и двести рублей – пса­ломщику, конечно, крайне недостаточно. Необходимо хо­датайствовать об увеличении жалования священнику хотя до девятисот рублей и псаломщику до четырехсот рублей в год. К чести духовенства Илимского края и приятным долгом считаю еще раз отметить, что оно самоотвержен­но мирится со всеми лишениями и делает в меру своих сил и способностей Божие дело, отличаясь доброй нравственностью».
«В 5 часов утра 9 июня приплыли в село Нижне­-Илимское – столицу Илимского края», – писал сопрово­ждавший епископа священник. – «Село это, красиво рас­положенное на открытом месте, сравнительно небольшое, за последнее время стало быстро расти переселением в не­го на жительство крестьян окрестных селений, находящих здесь более чем где-либо средств к существованию. Нижне-Илимск – центр края во всех отношениях. Здесь сосредо­точена администрация, торговля, здесь почтовое отделение, телеграф, здесь же гнездо ссыльного политического элемен­та, сотнями заполняющего Илимский край. <...>
К 7 часам утра народ в большом количестве соб­рался на берегу в ожидании владыки. Среди любопытных были видны кое-где и политические ссыльные. Один из них – латыш, по выходе владыки из лодки в храм просил позволения сфотографировать шествие, что владыка раз­решил, доставив тем, по-видимому, немалое удовольствие фотографу.
Поместительный трехпрестольный каменный храм был переполнен народом, многие, не успев попасть в храм, принуждены были стоять в ограде; всего собравшихся на­считывалось человек более шестисот. <...> При очень торжественной обстановке совершена была Божественная ли­тургия с похвалой Богоматери. Перед похвалою владыка сказал сильное, вдохновленное слово о любви Бога паче мира – против социальных утопий проповедников зем­ного счастья. При совершении литургии присутствовало несколько человек политических. <...>
Владыка посетил священника, псаломщика, мест­ное городское и приходское министерские училища, раз­дав ученикам кресты и Евангелия, волостное правление и часовню в честь святого великомученика Георгия в поле за селом. Колокольный звон не умолкал в течение всего дня; народ, празднично настроенный, толпился по улицам; владыку сопровождала большая толпа народа. Политическим не хотелось участвовать в общем торжестве сельчан-нижнеилимцев, и они – „просветители народа в другое время – теперь чувствовали себя как-то уни­женно и, прячась по переулкам, невольно должны были чувствовать свое бессилие пред тем светом Божественной истины, какой нес с собой святитель Христов. Когда вла­дыка был в приемном покое, навещая больных, здесь он встретил доживавшего последние дни туберкулезного политического. Видя страдания больного, владыка думал его утешить и успокоить, но должен был отказаться от этой мысли, ибо тот, и, умирая, дышал злобой, и глаза его го­рели каким-то особенным недовольством и ненавистью. Местное население, кажется, начинает понимать задачи этих просветителей и радетелей народных, особенно те из аборигенов, которые горьким опытом познали „благодетельные“ последствия общения с политическими. Сколько разорено хороших семей, сколько увлечено и брошено до­верчивых девушек, сколько слышится сетований и слез со стороны, нередко весьма почтенных родителей, дети которых, оставив отчий дом, бежали с политическими».
Обратив особое внимание во время путешествия на политических ссыльных, которые стали составлять в Си­бири уже значительную часть населения, оказывая от­рицательное влияние на крестьян, епископ Евгений пи­сал, что политические – «это в большинстве люди ни во что не верующие, бессмысленно стремящиеся к живот­ному царству сытости и с этой точки зрения устраиваю­щие свою жизнь. К труду простому и черному они себя не приучили, а интеллигентного труда для них на Илиме нет, и вот они, субсидируемые „товарищами“, поселяют­ся среди мирных крестьян и расклевывают их семейное и общественное счастье. Проповедуя, что Бога нет и надо жить в плоть, они тлетворно влияют на простой народ, ко­торый не может разобраться в их бреднях, часто с внешней стороны приправляемых красивыми фразами о любви, равенстве и братстве. О противодействии им со стороны пастырей, удаленных от селений на сотни верст, говорить, конечно, не приходится. Да, нельзя не скорбеть, что ко­ренной житель девственного Илимского края – этот про­стой, детски верующий и добрый народ, преимуществен­но охотник за пушным зверем, рыболов и земледелец, это дитя природы – отдан, как бы в насмешку, на обучение ссыльно-поселенцам, которые инструктируют его в известном направлении. Правда, их пропаганда среди возму­жалых вперед подвигается еще туго, но поколение молодое заметно ей поддается, и вот расшатывается мирная жизнь, сеется вражда и недовольство. К исконному русскому гре­ху и пороку – пьянству – прибавляется целый ряд дру­гих пороков, включительно до религиозного отрицания. Надо бросить вкрапливать в здоровый народный организм бациллы социальной заразы. Выселением вредных элемен­тов созидается мир центра, но зато насаждается крамола на перифериях и медленно, но верно, подготовляется ре­волюция на окраинах».
«В Невоне владыку усиленно просили отслужить молебен в поле по случаю продолжительной засухи. Утро стояло знойное. Мошки и комаров было так много, что показаться на воздух без сетки было нельзя. Видя настой­чивые просьбы сельчан, с верою в то, что молитва сильна преложить гнев Божий на милость, владыка не отказал ис­полнить их желание. Облачившись около полевого креста, сеткою закрывши лицо и руки, владыка совершил моле­бен святителю Иннокентию. Молящиеся усердно и горя­чо молились... и, к радости их, вскоре пошел дождь. <...> Население производит впечатление хорошее: несмотря на постоянный натиск политических, оно хранит свою патриархальность, к духовенству относится с уважением, к Церкви Божией прилежит. При добрых отношениях пастыря с прихожанами можно здесь для прихода де­лать очень много. И народ здесь очень нуждается в помо­щи и руководстве, он по своей простоте и робости часто не знает, что и как ему предпринять в тех или иных за­труднительных обстоятельствах жизни. В Невоне, напри­мер, А-н рассказал, что два года тому назад в Воробьево зарезали крестьянина Ступина; осталась жена и четверо детей. Он желал бы жениться на вдове и взять ее детей, фактически она уже и живет с ним, но повенчаться при самом искреннем желании не могут: по сие время заре­занный муж не отпет. Судебный следователь не кончает дело, волостное правление не дает разрешения на отпетие, и мужичок, не решаясь побеспокоить „начальство“, ждет, когда дело само придет к концу».
«В час дня – деревня Верхне-Марковская. В часов­не совершен молебен перед образом Скорбящей Божией Матери и сказано владыкой краткое слово о молитве на­шей к Богоматери. Молящихся собралось около ста че­ловек. Деревня в шестьдесят пять дворов; в недалеком будущем, можно надеяться, здесь будет молитвенный дом с алтарем. Усердие и желание со стороны насельни­ков к этому есть.
Через три версты – приходское село Марково <...>. Берег села был положительно переполнен народом, когда мы подплывали. Казалось, насельники всех пятнадцати деревень прихода побросали свои дела и собрались здесь взглянуть на своего редкостного гостя – архипастыря. Прихожан до четырех тысяч; все они государственные крестьяне, и все чужды каких-либо сектантских или рас­кольнических заблуждений; это последнее качество от­носится почти ко всем приленским приходам. О, если бы то же самое можно было сказать и о всей святой Руси!
Храм, во имя Живоначальной Троицы, красиво стоит на берегу Лены. Священником служит отец Алексий Сту­ков. <...> После встречи владыки в храме и благословения им народа в 5 часов началось всенощное бдение. Владыка выходил на полиелей. Молящихся полон храм. 23 июня в марковском храме – Божественная ли­тургия. По благословении народа [владыка] проследовал в местное 2-х классное министерское училище. Здание светлое, просторное. Когда мы были в Марково, прибыл небольшой пароходец „Карл Винберг“, любезно предостав­ленный Ленским золотопромышленным товариществом в полное распоряжение владыки, по ходатайству его до­брых знакомых. На пароходе всего одна двухместная каю­та; в ней поместился владыка с сопровождавшим его свя­щенником, свита расположилась наверху, прикрывшись брезентами. Удобств особенных нет, зато предстояла зна­чительная экономия времени».
Главным уездным городом и столицей викариатства был город Киренск. Он состоял в то время из ста вось­мидесяти пяти домов с населением в тысячу четыреста человек. В городе был выстроен большой каменный со­бор, в котором служили три священника. К собо­ру было приписано двад­цать деревень, разбро­санных на расстоянии триста верст, с населени­ем в пять тысяч человек, то есть превышавшим население города, что не только не позволяло организовать и упоря­дочить жизнь прихода в Киренске, но и совер­шать ежедневное богослужение в городском соборе, так как священники вынуждены были в течение продолжительного периода времени посещать находя­щиеся на большом расстоянии друг от друга деревни. Между тем в самом городе социальные условия жизни были далеко не благополучны. Было много бедных, что ис­пользовалось как весомый аргумент в социалистической пропаганде политическими ссыльными, во множестве наполнявшими город; было распространено пьянство; из всех зданий самым величественным зданием в городе, к общему стыду, как писал епископ, было здание «винной монополии».
В Киренске состоялся съезд духовенства благочиния 1-го округа, приуроченный к приезду епископа Евгения. На съезде одним из главных вопросов стал вопрос о воз­рождении религиозно-нравственной жизни прихода, при­чем духовенство единодушно, как на зловещее знамение времени, указывало на упадок веры, утрату интереса к бо­гослужению; по его данным, только треть всех наличных прихожан приступала к причащению Святых Христовых Таин хотя бы раз в год. Взрослое население все реже по­сещало храмы, особенно мужчины, все больше распро­странялось пьянство и становилась обыденным явлением безудержная гульба на вечеринках. Поведав о проблемах приходской и религиозной жизни народа, участники съез­да ждали совета епископа.
«Если духовенство», – сказал он, – «искренно опе­чалено уклонением прихожан от таинства Исповеди и При­чащения, то пастырям чаще и убедительнее надо про­поведовать, что таинство Причащения есть залог наше­го духовно-нравственного возрождения и спасения, что оно духовно укрепляет и питает человека-христианина и уклонение от него ведет к духовной смерти (Ин. 6, 53–57). С проповедью об этом пастырь должен обращаться всегда, когда к тому представляется случай, особенно же в боль­шие праздники, предшествующие постам, при обходе до­мов прихожан со святыней, при служении полевых молебнов, когда бывает особенно много молящихся. Непременно требовать от вступающих в брак, если они ранее не говели, исполнения ими исповеди и Святого Причащения перед браком, причем в этих случаях жениху и невесте должен назначаться, по крайней мере, трехдневный пост.
Брак даст возможность много и подробно говорить священнику с брачующимися, и, пользуясь этим, священ­ник должен научить брачную чету основным истинам ве­ры Христовой, если таковых они еще не знают. Также не­обходимо после совершения таинства Брака пастырю об­ращаться к брачующимся со словом назидания и выяснять все величие и значение этого таинства, а равно убеждать воздерживаться от пьянства и разгула, которыми обычно в деревне сопровождаются браки. В целях поднятия рели­гиозно-нравственной жизни прихода необходимо развить пастырям учительство в смысле непрестанного проповедания слова Божия. В частности, вести обязательно катехизи­ческие беседы, чтобы научить пасомых основным истинам веры, вести, указывая великое руководящее значение ис­тин, исповедуемых нами в Символе веры, для жизни и дея­тельности истинно-христианской. Необходима проповедь, как беседа с народом по вопросам церковного обряда и дис­циплины, ибо часто наблюдается, что в церкви стоят небла­гоговейно, не умеют не только подойти под благословение, но иногда и положить, как должно, крестного знамения.
Помощницей пастырю в его религиозно-нравствен­ной просветительной деятельности, естественно, должна быть начальная школа. И вот, в школе церковной, а равно и министерской, пастырь одинаково должен быть духов­ным воспитателем подрастающего поколения в области истин религиозно-нравственных. С этою целью матери­ал, подлежащий изучению в школе, он должен предлагать детскому сознанию в разработке жизненной, а не теорети­чески отвлеченной, ничего не говорящей сердцу ребенка. Предполагаемые изучению нравственные истины вполне возможно и должно пояснять и подтверждать примерами истории ветхо- и новозаветной, а равно и житиями свя­тых. Необходимо, например, выяснить ребенку, что имя, которое он носит, должно обращать его мысль и сердце к известному святому, жизнь которого должна для него, после жизни Христа, быть примером подражания. Знание дня памяти святого, его жития, тропаря и кондака без­условно необходимо для каждого христианина. Пастырское влияние священника должно выражаться в духовном ру­ководительстве не только питомцев школы, но и учащих в ней. Ввиду того, что преподавание Закона Божия в ми­нистерской школе не изъято из ведения и руководства Церкви, долг каждого пастыря не только за страх, но и за совесть, бдительно наблюдать – как это преподавание ве­дется в школе, так как учащие весьма нередко недостаточ­но ясно сами представляют себе основные истины веры Христовой. Священник – законоучитель в министерской школе – должен являться таким же пастырем – руко­водителем вверенного ему стада Христова, как и в школе церковной, а не считать себя благородным свидетелем той безрелигиозности, которой научаются дети безрелигиозными учителями.
Посещение храма Божия должно быть одинаково обязательно как для детей, учащихся в церковной школе, так и в министерской, ибо преподавание атеизма пока еще не введено как предмет обязательный в программу школ министерских. Учащие в школах министерских должны неукоснительно быть примером религиозно-нравственной жизни для учащихся и вместе с ними посещать церковь и приступать к ее таинствам – Исповеди и Причащению.
Является неоспоримым фактом, что для поднятия религиозно-нравственной жизни и пастырской деятель­ности в приходе необходимо также и самим пастырям озаботиться о своем религиозно-нравственном развитии, а равно и пополнении своих, часто весьма скудных, бо­гословских знаний. Священник сам должен духовно со­зидаться. А для этого он должен неопустительно и еже­дневно читать святое Евангелие, Послания апостольские, Псалтырь, святоотеческую литературу, жития дневных святых. Это не только будет духовно питать душу, но с постепенностью даст священнику богатый запас богослов­ских знаний. Знание слова Божия и житий святых даст ему возможность делать прихожанам соответствующие на­ставления и указания от Писания. Где отсутствует свято­отеческая литература, необходимо ее выписать в церков­ные библиотеки. Творения Иоанна Златоустого, Василия Великого и Григория Богослова, внимательно прочитан­ные, будут лучшей богословской школой для пастыря. Ни в одной из церквей среди книг осмотренных мною библиотек я не нашел „Добротолюбия“, – между тем кни­га эта была бы весьма полезна как воспитывающая для самих пастырей, дающая возможность хорошо познако­миться по изложенным в ней аскетическим творениям с психологией добродетели и греха и средствами борьбы с грехами, а также и указаниями аскетического опыта – как назидать в себе добродетель. Если указанный бого­словский материал будет, как должно, усвоен пастырем, то он вполне сможет говорить и учить народ с церковной кафедры истинам веры.
Общая болезнь приходской жизни – пьянство. Чтобы борьба с ним была продуктивной, пастырь должен показать пример абсолютной трезвости и вина не пить, приглашая к сему и прихожан. Таким образом, под предсе­дательством пастыря, для оздоровления прихода создается общество трезвости, которое будет иметь целью – под по­кровом Церкви вести просветительную работу в приходе. Это общество должно вести религиозно-нравственные чтения, устраивать паломничества, распространять рели­гиозно-нравственную литературу и брошюры о вреде вина и борьбе с пьянством.
Наконец, – сказал владыка, – необходима органи­зация и развитие при приходских храмах благотворитель­ности. Всякому из вас, отцы, хорошо известно – сколь важное значение имеют как для каждого христианина, так и для каждой церковной общины дела благотворения, как осуществление главнейшей заповеди Христовой о люб­ви, а потому останавливаться на этом особо не буду. Буду счастлив, если мои и немногие советы, высказанные здесь, примете к сведению и руководству в своей пастырской церковно-приходской и школьной работе».
«После заседания съезда владыка отбыл в Киренский монастырь. Киренский монастырь расположен на северной стороне города, при устье реки Киренги; основан в 1663 го­ду. Вид от монастыря на Лену угрюм, но величав: скалы левого противоположного берега могли бы с честью за­нять место хоть у берегов океана. <...> В монастыре три церкви – каменная (собор Свято-Троицкий, заложен­ный в 1784 году) и две деревянных – одна Алексиевская, недавнего построения, другая – очень древняя. Последняя, построенная над святыми воротами, заслуживает особен­ного внимания. Размер ее, для деревянного здания, огром­ный. На ней было девять глав; каждая имеет основанием отдельную пирамидальную башенку. А окна и балконы тя­нутся в несколько рядов, с прихотливыми уступами и рез­ными фигурами. Жаль, что храму недолго остается укра­шать Киренскую обитель: время наложило на него свою тяжелую руку и разрушает часть за частью, скоро здание может рухнуть. Посетители осматривают его не без страха.
Двор монастыря довольно обширный, приосеняется вековыми соснами и лиственницами, какими ранее покрыты были и окрест­ности. Приосененные деревьями церкви, скром­ные келии, виднеющиеся на могилах кресты, ок­ружающие скалы и шу­мящие у подножия их воды – производят на душу, особенно при лунной ночи, необъяс­нимое впечатление».
«Храмы посещен­ных приходов 1-го Киренского благочиния значи­тельно обширнее и бо­гаче илимских, что ясно свидетельствует о боль­шей зажиточности на­сельников берегов реки Лены, этой жизненной артерии Киренского края, по кото­рой беспрерывно движутся баржи и пароходы и тянутся лодки, держа свой путь в русскую Калифорнию – Бодайбо. Содержатся храмы (в общем) весьма опрятно. Церковною утварью и облачениями снабжены вполне достаточно. Имеются при храмах библиотеки, но книгами, как и на Илиме, бедны, и подбор книг в них совершенно случай­ный. При многих церквях нет собрания проповедей таких церковных витий, как митрополит Филарет, архиепископы Иннокентий и Димитрий Херсонские, протоиереи Путятин, Нордов, отец Иоанн Кронштадтский. Нет ни церковно­-исторических, ни догматических сочинений митрополита Московского Макария. Имеются при храмах приходские попечительства, но, собственно, они пока являются (по­всюду в Киренском уезде) какими-то мертворожденными учреждениями, и средства их и деятельность крайне незначительны. Сочувствием прихожан они совершенно не поль­зуются, ибо обслуживают нужды церкви и причта (ремонт церковных зданий), а не бедноты прихода. Но вопрос о при­ходской благотворительности – вопрос насущный, и необ­ходимо заняться его серьезной разработкой <...>.
Религиозно-нравственного состояния приходов бла­гочиния нельзя признать высоким. Особенно в этом от­ношении разнузданностью отличаются приходы Подкаменский и Усть-Кутский; в последнем обычно много осе­дает отбросов из рабочих артелей, проходящих на Бодайбо и обратно. Эти партии рабочих, вместе со ссыльными, уго­ловными и политическими, сильно деморализуют жизнь местного населения.
Основным и коренным недугом приходской жиз­ни является пьянство, с соединенными с ним грехами – развратом и разбоем, а также холодностью к церкви. Му­жички, например, в Усть-Куте, очень мало посещают храм и в часы службы проводят время на берегу Лены или около своих домов. Церковь в воскресные и праздничные дни посещается почти исключительно женщинами. Жизнь нравственно-религиозная в ленских приходах, видимо, давно замерла. <...>
Вообще надо сказать, что жизнь народа на Лене ста­ла далеко не церковной и идет совершенно самостоятель­но. Паства и пастыри постепенно удаляются друг от дру­га и, пожалуй, те и другие тяготятся друг другом и входят в общение лишь одни – по долгу службы, другие – по ре­лигиозной привычке, нажитой веками. Духовной же, вну­тренней, отечески сыновней связи незаметно. И если так пойдет дальше, то народ постепенно отвыкнет от пастырей и отойдет от церкви и, конечно, без Бога погибнет, да уже и гибнет – спивается».
Желая побывать на родине святителя Иннокентия (Вениаминова), епископ Евгений посетил село Анга, хотя оно и находилось в стороне от основной дороги. «Храм в Анге каменный, уже древний (1804 года), требует заме­ны новым. <...> В Анге – родина маститого архипастыря Церкви Русской – митрополита Московского Иннокентия. По сие время сохранился около храма дом, в котором он родился и провел детские годы. Дом – простая крестьян­ская изба, посредине битая русская печь, гобец, оконцы старинные, маленькие.
Когда митрополит проезжал из Якутска на кафед­ру Московскую, побыл и на родине; в храм пожертвовал хорошее Евангелие с собственноручной надписью, рас­писавшись, говорят, впервые: „Иннокентий, митрополит Московский и Коломенский“, затем посетил и свою хижи­ну. Она в то время была уже в чужих руках, видимо, даль­них родственников. Митрополит просил их продать дом ему, чтобы долее сохранить его, но они отказались. Тогда он просил их насколько возможно сохранить дом в его первоначальном виде. Увидав в стене деревянную спицу, он сказал, что на эту спицу он всегда вешал свои чирочки[14] с красными опушнями, подаренные ему крестным. <...>
Иркутский Миссионерский Комитет исходатайство­вал на ремонт дома 1500 руб. По реставрации самого дома предложено устроить при нем аудиторию для воскресных чтений и религиозно-нравственных собеседований. <...> Владыка [Евгений] сделал точные указания – как дол­жен быть реставрирован этот исторический памятник великого просветителя инородцев – Аляски, Якутска и Благовещенска».
Во время этой поездки епископ Евгений проехал пять тысяч двести двадцать одну версту, посетил восемьдесят шесть селений, тридцать шесть приходских и тридцать семь приписных храмов, семь часовен, тридцать четыре церковных и четырнадцать министерских школ.
Епископу Арсению он по окончании путешествия пи­сал: «Посетил далекий Илимский край и Киренский уезд до пределов Якутской епархии. Сделал до пяти тысяч верст, из них полторы тысячи верст в лодке. Обозрел все приходы Киренского уезда, не мог пробраться только на Тунгуску, ввиду мелководья этой реки в июле. Всюду служил, гово­рил поучения, раздавал крестики, образки, Евангелия, ду­ховную литературу. Народ, видимо, посещением остался доволен. Встречал в некоторых местах с детской любовью и умилением. Архиерей в этих краях не был десять лет, а в некоторых селениях епископы не бывали никогда.
По приезде пришлось долго отдыхать, так как путе­шествие было довольно трудное и продолжительное. Итак, пока жив, духовно мирен, хотя этот мир, должен правду сказать, часто нарушается недоброжелательным отноше­нием ко мне архиепископа. Не по сердцу я ему, и он мне чинит, где может, мелкие и крупные неприятности. Но Бог ему судья, – на то он и архиерей, власть имеющий. <...> Но­вости Петербурга узнаю из „Колокола“. Прочел речь Алек­сия Баженова[15] при наречении во епископа и возмущен его самомнением, какой-то странной, если не смешной, кабали­стикой и дешевым фразерством о слиянии с душою паствы... Человеку без души невозможно слиться с душою народ­ною, – скорее на репейнике вырастут смоквы, чем Баженов откажется от эгоизма и мещанского карьеризма. Помню я его подлости в академии, знаю его низости на службе в Черниговской семинарии и дивлюсь, как хватает дерзости воображать себя избранником Промысла Божественного и забывать, что есть ведь и попущение Божие. Да, трудно решить, кто вреднее для Церкви – Варнава[16] или Алексий?!
Его „народолюбец“ отец, мне пишут из Чернигова, про­мышляя о сыне, очень просил об его епископстве, но все это, конечно, в речи опущено. <...>
На днях от Преосвященного Вятского получил пред­ложение перейти на викариатство к нему – в Сарапул. Много думал об этом, совершенно неожиданное для меня предложение, и решил предоставить владыке Филарету[17] действовать в деле перемещения меня самостоятельно, независимо от моих желаний и нежеланий. Если Синод переместит, то, конечно, так же с любовью и усердием пойду служить в Сарапул, как шел служить в Иркутск. Жаль, несомненно, будет оставлять Иркутск, которому отдал восемь лучших лет своей жизни, но думаю, что для дела Божия, для пользы его, лучше уйти. Тяжело служить, ког­да на тебя злобятся без всяких причин к тому».
4-5 июля 1914 года Святейший Синод назначил епископа Евгения на самостоятельную кафедру – еписко­пом Приамурским и Благовещенским. 13 августа в зале Иркутской духовной семинарии состоялось его проща­ние с паствой; при прощании всеми были отмечены его заслуги в миссионерской деятельности. Давно уже никто из архиереев, говорили присутствующие, не отправлялся с проповедью в глухие места епархии, какие посетил епи­скоп Евгений и какие, кроме гражданского начальства и полицейских чинов, редко кто посещал из посторонних. С грустью расставались с ним учредительницы бесплат­ной детской столовой имени архиепископа Тихона, для которых он был щедрым благотворителем и попечителем.
Проводить епископа Евгения на вокзал пришли начальники края, вице-губернатор, епископ Киренский Зосима (Сидоровский)[18], офицеры местного гарнизона и духовенство города. Утром 16 августа епископ Евгений отбыл из Иркутска. 18 сентября он прибыл в Благовещенск. Предполагалось, что по прибытии епископ сразу же на­правится в собор, где его будет ждать духовенство и где он отслужит молебен. Но поезд опоздал на несколько часов, было уже около часу ночи, когда он прибыл в город. Один из встречавших предложил ввиду позднего часа отложить встречу на завтра, опасаясь, что в столь поздний час будет очень мало желающих встретить новоприбывшего архи­пастыря. Епископ отклонил это предложение, сказав: «Ну, уж сколько будет, кто-нибудь да встретит».
«Дело епархиальное для меня новое и трудное, и вот я ушел в работу», – писал епископ Евгений из Благо­вещенска архиепископу Арсению, – «и время у меня по­ка все не хватает для своей личной жизни. Нынешнее ле­то я почти все употребил на поездку по епархии, которая почти вдвое больше Франции. И на таком пространстве всего сто пятьдесят три прихода, – с января 1916 года бу­дет открыто десять новых. Зимой мне ездить очень тяжело, ибо я болею горлом, но первый год все же счел нужным ехать, чтобы скорее познакомиться с состоянием епар­хии. Вернулся только на днях. Теперь я объехал две трети епархии, в мае думаю закончить свой объезд. Нужд много, но сразу все не сделаешь. Буду терпеливо работать в меру сил и разумения, сколько Бог грехам терпит».
С началом Первой мировой войны условия жизни народа, и в особенности, крестьян, значительно ухудши­лись, так как многие семьи лишились своих кормильцев – отцов и мужей. «Объехал я теперь почти всю епархию», – писал он архиепископу Арсению, – «что особенно пора­жает, так это отсутствие мужского населения по селам: остались старики, ребята да женщины; однако уныния нет, и все терпеливо несут крест скорбей и лишений. Боль­шинство насельников моей епархии люди бедные – пере­селенцы, но усердно жертвуют от своей скудости на нуж­ды войны: со ста пятидесяти шести приходов собрано в 1915 году свыше восьмидесяти тысяч.
Богачи у нас сектанты – молокане и баптисты, но те не дают ни гроша или же дают такие ничтожные подачки, которые равны грошу при их капиталах. Наверно, теперь поймут, кому надо понять было давно, что не следовало нянчиться с сектантами... Безусловно вредны не только для Церкви, но и для государства».
Однако всякому делу, которое не имеет в себе орга­нического, естественного развития, попущением Божиим когда-нибудь да приходит конец; сбившееся с пути го­сударство, лишенное внутреннего смысла своего суще­ствования, не находя в себе ни энергии, ни сил, ни ра­зума вступить на свою собственную дорогу развития, на­чало в муках умирать. Кончалась зима 1917 года, а с ней кончался и абсолютистский период истории государства Российского, когда государственная власть могла безот­ветственно и безответно делать что вздумается; начался мучительный период его разрушения, растянувшийся бо­лее чем на столетие. «У нас в Благовещенске „революция“ прошла довольно мирно», – писал епископ Евгений мит­рополиту Арсению. – «Власть в свои руки забрали сол­даты и рабочие и диктуют теперь свою самодержавную волю народную... Что будет дальше с Россией – вот во­прос, который неотступно волнует душу. <...> Всем теперь тяжело жить, и потому не буду писать о своих личных скорбях, которые ничтожны в сравнении с общим горем. С 27 февраля по 2 марта у нас была ужасная бойня, в борь­бе за власть большевики избивали так называемых буржу­ев. Убито очень много – свыше пятисот человек, раненых более тысячи. Я обращался с призывом мира, но что, соб­ственно, все эти воззвания к озверевшей толпе?! Во главе власти стали каторжане и царствуют.
Боясь насилий, очень многие из города бежали на ки­тайскую сторону – в Сахалян, бежали люди состоятельные и чиновники. Что они будут там делать дальше – не знаю, но жить им там, при скученности китайского населения, не­легко. Сахалян отделяется от Благовещенска рекой Амуром, это маленький грязный китайский городишко.
В Благовещенске все грабится и конфискуется. Даже мое бедное жилище намерены отобрать <...>. Я, конечно, совершенно спокоен, – ведь теперь дело идет к лету, а по­тому можно жить и под открытым небом».
С захватом в 1918 году в Благовещенске власти боль­шевиками, жизнь в городе стала меняться коренным об­разом. В проекте доклада Патриарху Тихону о происходя­щих в городе событиях епископ Евгений писал: «Вместе с захватом власти большевиками открылись и все отри­цательные стороны их засилия, – <...> озлобление од­ной части населения против другой, кровавые столкно­вения, экспроприации, грабежи, разбои, убийства. <...> Вследствие тревожного настроения в городе и опасности хождения по улицам, по причине производившейся в раз­ных местах города стрельбы, воспитанники семинарии и училища были освобождены от уроков еще 22 февра­ля, как это было сделано и в других учебных заведени­ях. Дни 23-го и 24 февраля были еще тревожнее и опас­нее, так как в это время происходили уже открытые во­оруженные столкновения большевиков-красногвардейцев с защитниками прежней власти и порядка – белогвар­дейцами. 25-го и 26 февраля было сравнительное зати­шье, весьма, впрочем, зловещее, так как известно было, что к большевикам-красногвардейцам прибывают силь­ные подкрепления людьми и оружием из Владивостока и Хабаровска; на стороне Красной армии была также и вся рабоче-заводская часть населения Благовещенска, давно уже мечтавшая о погромах и наживе.
27 февраля / 12 марта красногвардейцы с раннего утра повели наступление на северо-восточную часть го­рода, где находится семинария с училищем <...>, нападаю­щие, ворвавшись в помещение семинарии с разных сторон и разбившись на партии, стали производить обыски и аре­сты, ища, как они заявляли, складов ружей и пулеметов и предполагая скрытую засаду. <...>
Арестованы были все мужчины, жившие в семина­рии, кроме служителей, ректора и духовника семинарии. Обыски сопровождались реквизицией денег и прочего имущества; в запертые помещения революционеры врыва­лись силой, как например в церковь, физический кабинет, библиотеку, кладовые и т.д. <...> Дня через два после этого один из караульных солдат штыком сорвал со стены икону Господа Саваофа и расщепал ее на мелкие части. <...> Всего в семинарии арестовано было десять лиц: инспектор семи­нарии, пять преподавателей, эконом семинарии, два сына ректора, ученик гимназии и случившийся здесь инспектор третьего высшего начального училища; ректор оставлен был в своей квартире под домашним арестом. Сначала арес­тованные отведены были в казармы Амурской флотилии, но на другой день вместе со многими другими арестован­ными приведены были в здание семинарии. Обращение с арестованными было грубое и жестокое, сопровождав­шееся издевательствами и побоями. <...> Много людей пострадало и погибло в этот злосчастный день города Благовещенска, особенно много жертв было со стороны так называемой интеллигенции и учащейся молодежи; что касается представителей буржуазии и общественных дея­телей, то все они почти заблаговременно скрылись на ки­тайскую территорию. <...> 8/21 марта все здания семина­рии со всеми надворными постройками были заняты революционной армией. <...> Пребывание красноармейцев в здании семинарии продолжалось до 12/25 июня сего года и сопровождалось порчей, разрушением и расхищением ее разнообразного имущества. <...> Классные занятия, пре­рванные в семинарии и училище 22 февраля, не могли уже возобновиться в обычном своем порядке, с одной стороны, потому что семинария с 27 февраля была занята частями Красной армии, с другой, потому что после разгрома се­минарии большая часть воспитанников семинарии и двух старших классов духовного училища частью эмигрирова­ли на китайскую сторону, ввиду подозрений и преследо­ваний со стороны советской власти против всей вообще учащейся молодежи (как „контрреволюционной“), частью разъехались по домам. <...>
Ввиду добровольного ухода преподавателей семи­нарии и училища на службу в Комиссариат просвещения, правление семинарии, оставшееся теперь только в составе трех лиц (ректора семинарии и двух членов от духовенства), предложило от 17/30 июля всем означенным преподава­телям-перебежчикам подать официальные заявления об оставлении ими службы в семинарии и училище; но никто из них на это предложение не дал ответа (вероятно, в расче­те, в случае перемены политических обстоятельств, остать­ся на прежней духовно-учебной службе); тогда резолюцией моей от 5/18 августа все вышепоименованные лица, за пере­ходом их на службу в Комиссариат просвещения, отчисле­ны были от службы в семинарии и духовном училище. <...>
После отобрания у правления семинарии зданий и всего имущества, выселился из стен ее на частную квар­тиру и ректор семинарии, протоиерей А. Миролюбов, дав­но уже понуждаемый к этому то революционной военной властью, то Комиссариатом просвещения, то школьным коллективом новооткрытой мирской гимназии. Ввиду всех сих совершившихся событий, правление семинарии, через консисторию и благочинных епархии, оповестило все причты и приходы епархии о печальной участи, по­стигшей семинарию и о невозможности открыться в ней учебным занятиям в 1918–1919 учебных годах».
Большевики под напором Белой армии отступили, и власть в Сибири и на Дальнем Востоке перешла к адми­ралу А.В. Колчаку – верховному главнокомандующему. 13 июня 1919 года помощник начальника штаба главнокомандующего, генерал Петр Бурлин, направил председате­лю Высшего Временного Церковного Управления архиепи­скопу Омскому Сильвестру (Ольшевскому)[19] предложения по активизации деятельности духовенства и мирян, при­зывая их к тому, чтобы они более активно раскрывали перед населением внутреннее существо большевизма. Он писал: «Среди наших молитвенников найдутся, без со­мнения, полные горячей любви к Родине люди, которые вспомнят заветы наших предков и пойдут в народ, не­ся с собой оздоравливающее, пылкое, увлекающее слово. Пусть такие люди под видом странников, нищих, бродя­чих продавцов книг, дешевых, нетребовательных и тру­долюбивых сельскохозяйственных рабочих проникают в деревню, в темную, обманутую и развращенную боль­шевиками народную толпу, пусть напоминают о великом недавнем прошлом нашего народа, будят любовь к России, убеждают в необходимости помочь правительству в этот последний опасный час, когда решается судьба велико­державного народа, решается почти без его участия; пусть разоблачают они обман большевизма и разъясняют на­правленную на благо народное работу правительства...»
24 июня 1919 года Высшее Временное Церковное Управление, заслушав эти предложения, направило циркуляр епископу Приамурскому и Благовещенскому Евгению, в котором было отмечено, что, «признавая в принципе дело организации проповеднических рели­гиозно-патриотических отрядов в целях пробуждения в сельском населении духа гражданственности и патрио­тизма вполне желательным, полезным и даже необхо­димым, Высшее Временное Церковное Управление тем не менее полагает, что приходское духовенство могло бы принять участие в работе таковых отрядов не иначе, как открыто, не маскируясь для этого в одежде странников, нищих, бродячих продавцов, рабочих и т.д., что совер­шенно не соответствует достоинству Церкви и харак­теру пастырского служения». Церковное управление предложило обсудить на местах вопрос об организации в приходах проповедничества на патриотические темы. Епископ Евгений направил эти предложения для обсуж­дения в Епархиальный совет.
После разгрома армии Колчака в Благовещенск вер­нулись большевики. В это время в Центральной России на­чалось изъятие из храмов церковных ценностей, суды над духовенством, действительная цель которых была в устра­шении; большевики сделали попытку захватить высшую церковную власть в Москве, заместив ее послушной ОГПУ группой людей – обновленцами. Патриарх Тихон был арестован и заключен под стражу. 12 мая 1922 года цер­ковная власть была передана митрополиту Ярославскому Агафангелу. 18 июня он выпустил послание, в котором призвал правящих архиереев в условиях отсутствия выс­шего руководства самостоятельно управлять епархиями. «Сообразуясь с Писанием, церковными канонами и обыч­ным церковным правом, по совести и архиерейской при­сяге», – писал он, – «впредь, до восстановления высшей церковной власти, окончательно вершите дела, по которым испрашивали прежде разрешения Священного Синода».
Духовенство города Благовещенска приняло реше­ние временно прекратить поминовение имени Патриарха Тихона за богослужением. После освобождения Патриарха из заключения епископ Евгений направил ему телеграмму: «С духовною радостью приветствую возвращение Вашего Святейшества к управлению церковному и молюсь с вве­ренною мне паствою о Вашем здоровье и благоденствии».
22 июля 1923 года епископ Евгений направил распо­ряжение по епархии «о возношении впредь за богослуже­нием имени Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России». Предполагая, однако, что события могут развернуться самым трагическим образом, 29 июля епи­скоп оставил для Благочиннического совета церквей горо­да Благовещенска официальное письмо, в котором писал: «В том случае, если каки­ми-либо исключитель­ными обстоятельствами я буду лишен возможно­сти выполнять свои обя­занности по управлению епархией, предлагается временно принять на се­бя все принадлежащие правящему епископу административные права и обязанности по управ­лению епархией, впредь до моего возвращения к своим служебным обя­занностям или впредь до возглавления Благовещенской церкви другим еписко­пом, находящимся в единении с Вселенской Церковью и каноническом подчинении законной церковной вла­сти Церкви Российской, Епархиальному совету. Если бы Епархиальный совет, в силу каких-либо обстоятельств, в момент вручения ему настоящего моего распоряжения оказался изменившим своему священному долгу – вер­ности заветам нашей матери Церкви Православной, то па­стыри города, верные своему пастырскому долгу и прися­ге, данной ими перед рукоположением, немедленно вме­сте с городским Благочинническим советом организуют Пастырский совет, который и принимает на себя всю пол­ноту епархиальной власти».
7 августа 1923 года Благовещенский епархиальный совет обсудил послание Патриарха Тихона, опублико­ванное в «Московских известиях» 4 июня, а также теле­грамму, направленную на имя председателя совета неким «епископом» Даниилом (Громовенко)[20], в которой тот со­общал, что прибывает в город пароходом, от пристани проследует в собор, так что совету следует дать соответствующее распоряжение хору, чтобы тот вместе со всем духовенством принял участие в благодарственном молеб­не. Обсудив создавшееся положение, Епархиальный совет постановил: «Впредь до созыва канонического Собора Православной Церкви и до сношения со Вселенскими Патриархами, считает новое церковно-обновленческое правление и все его распоряжения по делам веры и чисто церковного управления неканоничными и прямо проти­воречащими законам Советской Республики, по которым присвоение себе религиозными или церковными органи­зациями административных, судебных или иных право­вых функций не допускается.
Ввиду изложенного, с поставленными группой „Живая церковь“ епископами и пресвитерами никакого общения не считаем возможным иметь и заявляем кате­горический протест против вторжения в Благовещенскую епархию неизвестного епископа Даниила, именующего се­бя в телеграмме архиепископом и требующего себе встре­чи, певчих и молебна, тем более что у нас есть епископ, ни в чем и ни перед кем неопороченный».
9 августа газета «Амурская правда» опубликовала заметку, в которой сообщалось, что епископ Евгений уво­лен обновленческим ВЦУ на покой. В тот же день епископ Евгений направил в Благовещенский епархиальный совет разъяснение. «Сообщить по епархии срочно», – писал он, – «что распоряжения „ВЦУ“ для меня никакого ка­нонического значения не имеют, ибо я к „Живой церкви” не принадлежу и „ВЦУ“, как самочинную организацию, пытающуюся захватить в свои руки церковную власть, не признаю. При этом к сведению православного населе­ния епархии сообщаю, что Святейший Патриарх Тихон с момента его освобождения советской властью является единственным канонически законным управителем Церк­ви Российской, власти которого я по долгу пастырскому подчинялся и подчиняюсь и призываю к этому подчи­нению вверенную моему духовному водительству Благо­вещенскую паству и пастырей».
Приехавший в Благовещенск обновленческий архи­ерей полагал, что тесное сотрудничество с такой могущес­твенной организацией, как ОГПУ, обеспечит ему не только личную безопасность, но будет способствовать и органи­зации среди местных жителей уважения к нему. Но встре­тил он со стороны жителей города прием неприветливый. Обнаружив направляющуюся к собору повозку с самозваным епископом, люди вытащили из нее обновленца и стали жестоко его из­бивать. Только вмеша­тельство представите­лей власти смогло оста­новить избиение.
13 августа Амур­ский губернский отдел ГПУ постановил при­влечь епископа Евгения к ответственности в ка­честве обвиняемого. Ему ставилось в вину его распоряжение от 9 августа о поминовении за бого­служением Патриарха Ти­хона, по мнению ОГПУ «обвиняемого в тяжких государственных преступлениях». В тот же день епископ был вызван на допрос. Затем в ночь с 29-го на 30 августа, после проведенного у него обыска, он был арестован и заключен в Дом лишения свободы.
Весть об аресте архипастыря быстро облетела город. На следующий день после литургии у Благовещенского ка­федрального собора собралось множество людей, которые направились к зданию Амурского губернского отдела ГПУ, и вскоре образовалась внушительная толпа. В течение не­скольких часов люди стояли на площади, требуя от вла­стей освобождения арестованного архипастыря. Наконец, власти заявили, что арестованного в здании нет, и толпа двинулась к зданию Губернского суда, так как в вышед­шей ранее газете сообщалось, что епископ был арестован по распоряжению прокурора и планируется проведение судебного заседания. Не добившись результата и здесь, собравшиеся разошлись, вручив властям петиции с тре­бованием об освобождении арестованного архипастыря. Верующие призвали начать сбор продуктов для узника, которых вскоре уже было собрано столько, что их хватило и на других заключенных. В воскресенье, 2 сентября, люди снова собрались около здания Губернского суда и стали требовать от прокурора освобождения епископа Евгения. Если он не будет освобожден, заявили представители ве­рующих, то произойдут события, предотвратить которые властям вряд ли удастся. Толпа достигла в это время трех тысяч человек. После отказа освободить епископа из тол­пы посыпались угрозы по адресу губернского прокурора и представителей власти. Милиция приступила к арестам, но люди не расходились. Тогда была вызвана пожарная команда, которая стала разгонять людей водой из брандспойтов. В конце концов, толпа была рассеяна, а несколько десятков человек арестованы. Позже были арестованы дополнительно еще восемь священников, обвиненных в под­стрекательстве к беспорядкам.
В тот же день губернский прокурор допросил епи­скопа. Отвечая на предъявленное ему обвинение, епископ Евгений сказал: «В предъявленном мне обвинении, изложен­ном в постановлении Амурского губернского отдела госполитуправления, я виновным себя не признаю и объясняю.
В Благовещенске я состою архиереем с 18 сентября 1914 года беспрерывно до сего времени. Я могу утверждать, что за все время своей службы я никогда никаких пропо­ведей на политические темы не произносил.
Молитва за Патриарха Тихона установлена не мной. Патриарх – глава Православной Церкви, и по каноничес­ким правилам, установленным на двукратном Констан­тинопольском Соборе еще в IVвеке, моление за главу Церкви есть обязанность клира и мирян. Не исполняю­щие этого священнослужители извергаются за это из ло­на Церкви. Поэтому я и молился за Патриарха Тихона, как бы молился за всякое иное духовное лицо, возглав­ляющее Православную Церковь. Таким образом, моление за Тихона со времени его избрания Патриархом ввелось в силу канонических правил, поскольку Тихон стал во главе Церкви в качестве Патриарха, заменившего собой прежний Святейший Синод, за который раньше молились.
Заключение в тюрьму Патриарха Тихона не могло ка­саться духовного сана Патриарха, так как он сана не был лишен, а заключение его в тюрьму, как действие граждан­ской власти, по декрету не вмешивающейся в духовную жизнь, не могло касаться канонической жизни, в частно­сти молитв. Кроме того, по чину богослужения молитва за главу Церкви обязательна, и поэтому за Патриарха мо­лились во вверенной мне епархии до тех пор, пока я не от­дал распоряжения о прекращении этих молитв после того, как я был вызван в ГО ГПУ и мне было заявлено, что, со­гласно разъяснению петроградского прокурора, за Тихона молиться нельзя. Должен сказать, что моление соверша­лось не за Василия Белавина как частного гражданина, который может быть и виновен перед гражданской свет­ской властью, а за духовное лицо Церкви, как не имеющее касательства к светским делам. <...>
Послание митрополита Агафангела (заместите­ля Патриарха) я получил не непосредственно, а из Хаба­ровска перед Пасхой нынешнего года. <...> Я прошу обратить внимание на место в послании, где говорится, что светская власть согласилась на передачу духовной власти Патриархом своему заместителю, – это указывает, что власть, приняв против Патриарха – как гражданина – ре­прессивные меры, не лишала его никаких духовных прав».
21 сентября старший следователь Губернского су­да по результатам обыска выписал новое постановле­ние, в котором епископ Евгений обвинялся в том, что, «имея тесную связь через Высшее Временное Церковное Управление в городе Омске с правительством Колчака, всячески направлял свою деятельность на свержение за­воеванной пролетарской революцией власти рабоче-крес­тьянского правительства Российской республики. <...>
В разное время 1922 года и 1923 года, заведомо зная, что гражданин Белавин – Патриарх Тихон является за­ключенным за контрреволюционные деяния, чтобы вос­становить темную массу „православную“ против суще­ствующей власти и показать ей гражданина Белавина как мученика, гонимого за православие, а советскую власть выставить как гонительницу и притеснительницу право­славия, использовав для этой цели религиозность, темноту верующей массы, дал распоряжение по своей епархии <...> о всенародном молении за Патриарха Тихона <...>, оправ­дывая себя тем, что гражданин Белавин с момента осво­бождения из-под стражи является законным каноничес­ким управителем Русской Церкви, несмотря на то, что та­ковой был низложен собором православных.
Не удовольствуясь вышесказанным распоряжением, во время отправления обязанностей в церкви как еписко­па, в своих проповедях агитировал перед массой, указы­вая на Белавина как на мученика, томящегося в заточении, и призывал массу к более активному выражению проте­ста. <...> Будучи заключенным в Амурский дом лишения свободы <...>, 5 сентября 1923 года во время уборки его камеры, дабы облегчить себе тюремный режим, дал взят­ку один рубль крупным банковым серебром надзирателю Стратилатову Ефиму».
Предъявив епископу Евгению текст постановления с выдвинутыми против него обвинениями, следователь приступил к допросу. Отвечая на его вопросы, епископ сказал: «По первому пункту обвинения показываю, что через Высшее Временное Церковное Управление в Омске с правительством Колчака ни в какой связи не состоял и свою деятельность как епископа на свержение советской власти не направлял. <...>
Епархиальным собранием, бывшим под моим пред­седательством, данное предложение Высшего ВЦУ было отклонено, как не соответствующее прямым задачам пас­тырской деятельности духовенства. <...>
Что касается связи с ВЦУ за границей, то таковой не имел и не имею, а указ от 28 мая / 10 июня 1922 года о молении за освобождение Патриарха Тихона перепеча­тан по моему распоряжению моим секретарем из одной харбинской газеты и оставлен в канцелярии для сведения. Молитва же о Тихоне мною была через Епархиальный со­вет разослана исключительно по церквям города Благовещенска <...>, и данным распоряжением совершенно не преследовались цели возбуждения народных масс про­тив советской власти, а вся их цель была молитва об ос­вобождении от уз Патриарха. Что касается распоряжения от 9 июня сего года, то оно не имеет никаких целей аги­тационных, а есть лишь исполнение прямой пастырской обязанности моления за Предстоятеля Церкви. В моих проповедях никогда не агитировал перед массами, ука­зывая на Белавина как на мученика, томящегося в зато­чении, и не призывал массы к какому-либо активному вы­ражению протеста, и за все время патриаршества Тихона не сказал о нем ни одной проповеди. <...>
Для облегчения тюремного режима я взятки над­зирателю Стратилатову не давал, а, разбив свой стакан, я просил его купить мне в тюремной лавке другой и с этой целью дал ему один рубль <...> без всякой задней мысли».
21 сентября на допрос был вызван обновленческий архиепископ Даниил (Громовенко), который дал согласо­ванные со следователем ОГПУ показания против священ­нослужителей и мирян города Благовещенска, арестован­ных по обвинению в участии в беспорядках.
23 сентября он направил в Амурский губернский отдел ГПУ заявление с дополнительными сведениями, мало отличающееся от тех бумаг, которые составлялись сотрудниками ОГПУ. «Обновленческое движение, заро­дившееся в центре России», – писал он, – «определенно выявило свою физиономию; от пропитанных насквозь контрреволюцией прежних духовных вождей и церковников не только отмежевалось, но и осудило их антисо­ветскую политику всем своим церковным авторитетом. Всякие надежды и помыслы о перевороте и замене совет­ской власти нужной им монархической властью пресекает в корне. Признавая советскую власть единственной в мире способной объединить трудящихся, признавая справед­ливость социальной революции, обновленческая группа Живая церковь объявила советскую власть мировым вож­дем трудового народа. Тихоновцы, вполне солидарные со своим духовным вождем, редкостным экземпляром контрреволюционера, никак не желают расстаться со сво­ими чаяниями низвержения существующего строя. Под флагом Церкви по старому порядку и методу они тайно закрепляют в населении свои принципы. Для достижения своих контрреволюционных вожделений, для внедрения в сознание населения необходимости переворота, они не брезгуют никакими средствами. Принятие програм­мы церковного обновления грозит тихоновцам безвоз­вратным, неминуемо верным крахом всех их стремлений, направленных против интересов трудового народа и вож­дей советской власти. Чтобы не потерять орудия затаен­ной борьбы с советской властью, не попасть под строгий контроль обновленческого управления, которое в корне пресекает всякую контрреволюцию, ведет беспощадную борьбу с врагами закрепления существующего государ­ственного строя, тихоновцы ведут агитацию против Новой церкви и, извратив лояльность, честность и сочувственное отношение Живой церкви к компартии в девизах: свобода, равенство, братство, мир народов и проистекающие из них положения – уничтожение эксплуатации, неравенства, а с ними равномерное распределение труда и равномер­ное пользование земными благами, в стремлении уничто­жить христианскую веру, вооружили против Священного Синода, подсобных ему органов управления, его предста­вителей, в том числе и против меня. <...> Противодействуя Новой церкви, означенные лица идут не против церков­ных установлений и порядков, а против принципов госу­дарственного строя, прикрывая эту борьбу религиозными разногласиями.
Принимая во внимание соприкосновение Амурской губернии с Манчжурией, через которую заграничная эми­грация ведет сношение с нашими контрреволюционерами, считаю необходимым для пользы СССР поименованных лиц срочно выслать из пределов Амурской губернии, от­далить их от границы и лишить возможности воздейство­вать на массы, которые они под разными благовидными предлогами будируют против советской власти».
В своем заявлении «архиепископ» Даниил перечис­лил имена всех тех, кого, по его мнению, следует выслать. Не удовлетворившись этим, он в тот же день отправил еще одно заявление, добавив в него имя еще одного благовещенского священника, написав о нем, что тот «ведет против власти ожесточенную агитацию и возбуждает мас­сы против церковно-обновленческого движения. Чтобы прикрыть свои выступления против власти перед караю­щим законом, он свою ненависть к власти маскирует нена­вистью к Живой церкви, но при этом неумело выдает себя и в проповедях представителей Живой церкви называет переодетыми агентами власти».
6 октября 1923 года Секретное отделение секретно-­оперативной части Амурского губернского отдела ГПУ дало заключение относительно обвинений, выдвинутых против епископа Евгения и арестованных вместе с ним священников: «Прошлая их контрреволюционная деятель­ность не может быть полностью восстановлена за давнос­тью времени, отсутствием надлежащих свидетелей, наличием только отдельных отрывочных документов и сведе­ний, почему обвинение их в этих преступлениях носило бы крайне неполный и неяркий характер. Обвинение <...> основано на свидетельских показаниях и агентурных сведениях об агитации вышеназванных священников во вре­мя беспорядков, последовавших за арестом архиерея, и на содержании их проповедей, направленных против суще­ствующей власти. Между тем восстановить эти проповеди, речи и разговоры не представляется возможным, а отдель­но взятые фразы, ввиду искусного произнесения речей, са­ми по себе не заключают в себе состава уголовно наказуе­мого деяния, а при наличии большого числа фанатичных поклонников, могущих выступить в опровержение имею­щихся свидетельских показаний, является затруднитель­ным для суда надлежащим образом разобраться в деле.
Суждение архиерея и священников в Благовещенске, где имеется большое количество их фанатических поклон­ников, при недостаточной убедительности имеющегося про­тив них материала, угрожает сохранению революционного порядка в городе и грозит эксцессами во время судебного заседания.
Между тем, прекращение дела по обвинению на­званных лиц в вышеуказанных преступлениях является совершенно недопустимым как ввиду очевидности совер­шенных ими преступлений и необходимости воздействия за таковые, так и для охранения авторитета власти и рево­люционного порядка в городе и губернии, так как по всей предшествующей деятельности указанных лиц можно с вероятностью ожидать, что после освобождения, остава­ясь в Благовещенске, они снова станут агитировать против существующей власти, а свое освобождение используют как доказательство слабости власти». Амурский отдел ГПУ предложил признать всех арестованных социально опасными и выслать их в распоряжение ГПУ Дальневос­точной области. Епископ Евгений и все арестованные вме­сте с ним священники были переведены в тюрьму в город Читу.
11 ноября уполномоченный Дальневосточного отдела ГПУ предложил выслать всех арестованных из Сибири, за­ключив в концлагерь на срок не ниже трех лет. Дело было отправлено вместе с арестованными на рассмотрение ОГПУ в Москву. По прибытии в Москву епископ Евгений был из- под стражи освобожден. Перед освобождением его преду­предили, что его освобождение имеет временный характер и освободят его окончательно лишь в том случае, если он не будет встречаться с Патриархом Тихоном. Однако епи­скоп Евгений, оказавшись на свободе, сразу же направился к Патриарху. 30 ноября 1923 года епископ Евгений был воз­веден Патриархом Тихоном в сан архиепископа.
13 декабря 1923 года сотрудница 6 отделения секрет­ного отдела ОГПУ Якимова предложила заключить архи­епископа Евгения на два года в Соловецкий концлагерь, а двум арестованным вместе с ним священникам запре­тить на два года проживание в Приморской губернии. 22 февраля 1924 года Комиссия НКВД по административ­ным высылкам по докладу начальника 6 отделения секрет­ного отдела ОГПУ Е.А. Тучкова приговорила архиеписко­па Евгения к трем годам заключения в концлагере, а свя­щенников к ссылке в Зырянский край на два года.
31 мая архиепископ Евгений был включен в состав Священного Синода при Патриархе Тихоне, но факти­чески это назначение осуществиться уже не могло, так как архиепископ был отправлен в Соловецкий концлагерь. В заключении он оставался верен монашеским обетам и не вкушал в постные дни пищи, не положенной по уста­ву, хотя в условиях лагеря это было соблюсти нелегко. Среди добровольно оставшихся на Соловках иноков его авторитет был безусловен. Однажды тяжело заболел монах, и начальство лагеря предложило ему, как не способному к дальнейшей работе, выехать на материк, но там у него не было никакого пристанища. Монах обратился за сове­том к архиепископу Евгению. Выяснив в разговоре с ним обстоятельства его жизни, архиепископ сказал, что ему было бы лучше умереть в монастыре. «Благословите и по­молитесь», – ответил монах. «Бог тебя благословит», – сказал архиепископ. Через несколько дней монах мирно скончался. Находясь в концлагере, архиепископ Евгений стал одним из редакторов «Памятной записки соловецких епископов», в которой давалась оценка взаимоотношени­ям Православной Церкви и государства в новых политических условиях.
По окончании срока заключения, 3 декабря 1926 го­да Особое совещание при Коллегии ОГПУ приговорило архиепископа Евгения к трем годам ссылки в Зырянский край, и 28 февраля 1927 года он был отправлен с этапом в город Усть-Сысольск. В ссылке его застали события, свя­занные с «декларацией» Заместителя Местоблюстителя митрополита Нижегородского Сергия (Страгородского), – учреждение при митрополите Священного Синода, вхо­дящие в практику частые перемещения архиереев, что многие авторитетные иерархи считали неканоничным и с чем выражали свое несогласие, справедливо усматри­вая в этом доказательства прямого влияния на церковную жизнь органов госбезопасности и участие церковной вла­сти в покрытии этого влияния. Провоцируемые советской властью события совершались столь стремительно, что не хватало ни времени, ни полноты сведений для их пра­вильной оценки и осознания, так что во время этой цер­ковной смуты людям не раз приходилось корректировать свою точку зрения. Неизвестен в полноте взгляд на про­исходившее архиепископа Евгения, кроме отображенного в его письме от 5 декабря 1927 года, то есть еще в самом начале новой волны церковных смут; из письма по рас­поряжению Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия был взят фрагмент, имевший пропа­гандистский характер, рассылавшийся затем в распечатке всем архиереям. Для митрополита Сергия было важно по­казать, что его действия поддерживает авторитетная часть епископата. «Я же непрестанно молюсь, чтобы Господь хранил Вас в единомыслии и в неизменном союзе любви и веры Христовой», – говорилось в этом фрагменте част­ного письма. – «Великий грех производить в Церкви разделение, и те, кто берет на себя право отделяться от мит­рополита Сергия – законного заместителя митрополита Петра, приносят большой вред и собственному спасению, и Церкви Православной. Нет никаких канонических оснований к неподчинению митрополиту Сергию, действия которого не касаются православного вероучения и не на­рушают благодатности таинств».
14 октября 1929 года Особое совещание при Коллегии ОГПУ лишило архиепископа Евгения права проживания в Москве, Ленинграде, Харькове, Киеве, Одессе, Ростове-на- Дону, одноименных областях, а также в Дальневосточном крае с прикреплением к определенному местожительству сроком на три года. После освобождения он поселился в городе Котельниче Вятской епархии.
13 августа 1930 года архиепископ Евгений был на­значен на Белгородскую кафедру, но приступить к своим обязанностям, находясь в полуссылке, не смог. 6 февраля 1931 года он был назначен, в соответствии со своим место­жительством, архиепископом Котельническим, управ­ляющим Вятской епархией. 2 апреля ему было дано право ношения креста на клобуке.
21 октября 1932 года архиепископ Евгений был вы­зван митрополитом Сергием в Москву для участия в ра­боте зимней сессии Священного Синода. Вскоре он был назначен архиепископом Вятским и Слободским.
В 1934 году архиепископ Евгений был назначен на Горь­ковскую кафедру и возведен в сан митрополита. Приехав в город, он поселился у верующей женщины, которая от­дала в пользование ему и его келейнику, монаху Филиппу, часть дома. Митрополит Евгений служил в Спасской церк­ви и других храмах города и его окрестностей, проповедуя за каждым богослужением, и власти вскоре отметили, что число молящихся в храмах стало заметно увеличиваться. Служил он торжественно и благоговейно, и это не было заученной, чисто внешней манерой служения, но отраже­нием его духовного настроя, не менявшегося, несмотря на очевидные признаки нравственного развала в стране и пугающей перспективы наступления еще более худшей действительности. Высокообразованный и рассудительный, он был компетентен во многих церковных и богословских вопросах; житейски мудрый, он в самых сложных обстоя­тельствах всегда оставался тактичен и мирен.
После приезда в город Горький митрополит Евгений, как и следовало ожидать, сразу попал под наблюдение НКВД, который стал собирать материалы для заведения на него агентурного дела, наполняя его сводками из доне­сений секретных осведомителей. В качестве осведомителей выступали священники, диаконы и прихожане, слышав­шие проповеди митрополита и передававшие их содержа­ние нередко в искаженном виде. Некоторые из них были впоследствии привле­чены свидетелями, под­твердив то, о чем они доносили ранее. Диакон храма в селе Высоково после воскресной служ­бы 9 декабря 1934 года был приглашен вместе с другими священно­служителями на трапезу. Впоследствии он напи­сал в НКВД, что митро­полит жаловался, что «молодежь дурно себя держит, мало посещает храм: очевидно, совре­менная школа пагубно влияет на детей, отвле­кает их от храма. Эту мысль поддерживали и священники <...>. Они тоже выразили сожаление, что современная безбожная школа раз­вращает детей, и они держат себя очень плохо. Необходимо родителям старательнее воспитывать детей в вере и благочестии».
Пасхальные дни в 1935 году совпали с советским государственным праздником 1 мая, во время которо­го по улицам города должна была пройти демонстра­ция. Митрополит Евгений в этот день служил в Крестовоздвиженском храме, где присутствовало несколько сотен молящихся. Богослужение закончилось в поло­вине десятого утра, а в 10 часов должно было начаться гражданское шествие, в котором вместо хоругвей горо­жане несли знамена, а вместо икон – портреты вождей.
Митрополит собирался уже ехать домой, когда его стали уговаривать, чтобы он подождал, пока окончится демон­страция. «Что нам бо­яться», – сказал на это митрополит, – «надо Бога бояться». И он на­дел белый клобук, сел в пролетку и поехал по улицам города, где в это время шла подго­товка к первомайскому шествию. Некоторые из организаторов демон­страции, видя едущего мимо них митрополита, дивились. «Пропустите, пропустите его», – сказал один из них, и в голосе его про­звучала угроза. – «Мы его наградим!»
«Награда» пришла через день – 3 мая 1935 года мит­рополит Евгений был арестован. Еще через день, 5 мая, следователь допросил его.
– Признаете ли себя виновным в том, что вы исполь­зовали в контрреволюционных целях церковный амвон и произносили в церквях города Горького и районах края проповеди антисоветского содержания? – спросил его следователь.
– Виновным себя в том, что мной был использо­ван церковный амвон в контрреволюционных целях для произнесения проповедей антисоветского содержания – не признаю <...>, все мною произнесенные проповеди были исключительно религиозно-нравственного содержания, – ответил митрополит.
Материалов для открытия дела против недавно при­бывшего в город и мало здесь прослужившего митрополи­та было недостаточно, и сотрудники НКВД начали созда­вать групповое дело духовенства во главе с митрополитом Евгением. В конце мая был арестован ряд священников, и осведомители в необходимом для оформления дела ко­личестве были привлечены как свидетели.
Допрошенный в качестве свидетеля священник, быв­ший когда-то преподавателем Нижегородской духовной семинарии, показал, что митрополит намеренно затянул богослужение в день 1 мая, а что касается проповедей, то он слышал только один раз проповедь митрополита об исцелении слуги сотника, которую тот заключил сло­вами: «Возлюбленные, если будут у вас скорби, болезни, и разные испытания, и недуги, обращайтесь с молитвой к Христу Спасителю, и с такой же верой, какую проявил капернаумский сотник, – молитва ваша будет услышана и Господь вас спасет».
Вызванный свидетелем некий преклонных лет про­тоиерей показал, что митрополит Евгений препятство­вал участию прихожан в первомайской демонстрации, намеренно начав богослужение позже. Давая показания о проповедях митрополита Евгения, он подтвердил, что митрополит проповедует постоянно и в одной из пропо­ведей о вере в Бога сделал такое заключение: «Не верьте современной науке в том, что Бога не существует, это есть лжеучение. Бог есть, равно тому, что существует солнце, – без Бога равносильно, что без солнца».
Вызванный на допрос свидетелем диакон, написавший положившее начало делу заявление, показал: «22 февраля 1935 года митрополит Евгений в проповеди, произнесенной в Крестовоздвиженской церкви, говорил: „Христианская история хранит нам сказания о мучениках и исповедни­ках христианской веры. Будем просить Бога, чтобы Он по­мог и нам пережить настоящее тяжелое время...“
28 августа 1934 года в праздник Успения Божией Ма­тери во Владимирской церкви... митрополит сказал: „Ны­нешние неверующие мудрецы отвергают загробную жизнь, этим самым развращают современных людей. Не верьте им и не слушайтесь их“. <...>
29 августа 1934 года в Спасской церкви... митрополит говорил: „Совершая сегодня праздник иконы Спасителя, будем помнить, что она чудесно дарована нам Христом; она почиталась – и мы будем почитать ее, нисколько не смущаясь речами современных безбожников и лжеу­чителей, явившихся на свет Божий как плод заблуждения, отчего и сами погибают от своего неверия, и других влекут к погибели“. <...>
21 октября 1934 года в Успенской церкви митро­полит... говорил верующим „Тяжко согрешают те, кто не ходит сюда молиться и навлекает на себя гнев Божий, проявляющийся над нами в разных тяго­тах настоящей жизни“». Говоря о совершенном митро­политом Евгением в Печерской церкви богослужении, диа­кон заявил, что мит­рополит произнес проповедь антисо­ветского содержания, из которой он запом­нил слова: «Каких бы успехов ни достиг че­ловек в культурном отношении, но, если сердце его не ожив­лено верой в Бога, он будет чувствовать неудовлетворен­ность, пустоту, духовную бедность. Итак, веруйте в Бога, а безбожников вразумляйте и обличайте».
Затем был вызван псаломщик, который, отвечая на вопросы следователя о деятельности митрополита Евгения в Горьком, показал: «Митрополит Евгений Зернов... поль­зовался большим авторитетом, с его приездом... значитель­но увеличилась посещаемость церквей не только за счет пожилых людей, но и за счет молодежи. Этот авторитет Зернов приобрел себе в результате систематического про­изнесения проповедей двусмысленного, а иногда и явно антисоветского содержания в церквях города и торжествен­ной обстановкой при богослужениях. 6 декабря 1934 года я слышал проповедь в Похвалинской церкви, которая содержала в себе явно антисоветский характер и открытый призыв к отказу верующих от участия в социалистическом строительстве. В этой проповеди Зернов говорил: „Кто из нас, возлюбленные, не отягчен или не обременен? Мы хотим добиться счастья своей силой, своими средствами, без Божьей помощи, поэтому нам и тяжело. Оставить нуж­но всю суету мирскую <...>, посвятить себя целиком Богу, как Александр Невский (богослужение было в его память). Тогда земля русская была под игом татарского хана, русский народ не мог сам свергнуть это тяжелое бремя для Руси, и князь Александр, не желая проливать кровь ближних, скрепя сердце пошел на поклонение к хану“ и т.п. Этими словами Зернов старался доказать верующим, что в настоя­щее время такое же тяжелое бремя над Россией в лице совет­ской власти и что верующие, именно скрепя сердце, должны ей подчиняться».
После завершения допросов свидетелей следователь снова допросил митрополита Евгения.
– Следствию известно, что 6 декабря 1934 года в Похвалинской церкви города Горького вы произнесли с ам­вона проповедь антисоветского содержания. <...> Вы пы­тались доказать верующим, что настоящее время такое же тяжелое время для народа и что верующие, именно скрепя сердце, должны подчиняться советской власти. Подтверждаете ли вы это? – спросил его следователь.
– Произнесение мной проповеди... не отрицаю. Но отрицаю ее антисоветское содержание, изложенное в предъявленном мне вопросе. Мое обращение к верующим носило религиозно-нравственный характер, – от­ветил митрополит.
– Часто ли вы произносили проповеди в церквях го­рода Горького и прилегающих к нему районах?
– Проповеди я произносил сравнительно часто,.. но все они носили религиозно-нравственный характер.
– Следствию известно, что 9 декабря 1934 года вы, будучи вместе со своими сослуживцами... в церкви села Печеры, произнесли проповедь антисоветского содержа­ния, в которой говорили: «каких бы успехов ни достиг человек в культурном отношении, но, если сердце его не оживлено верой в Бога, он будет чувствовать неудов­летворенность, пустоту, духовную бедность. Итак, веруйте в Бога, а безбожников вразумляйте и обличайте». По окон­чании богослужения всему духовенству было устроено угощение... Во время угощения в беседе, в связи с вашим замечанием: «молодежь мало посещает церковь: очевид­но, школа пагубно влияет на нее», служители религиоз­ного культа... высказывались о том, что необходимо чаще устраивать торжественные богослужения и этим путем добиться привлечения молодежи в церковь, что они ведут в этом направлении работу среди населения, доказывая населению, что советская школа приносит вред обществу и развращает молодежь. Подтверждаете ли вы это?
– Я действительно совершал богослужение в Печер­ской церкви,.. говорил проповедь,.. но в изложении предъ­явленного мне обвинения... я не говорил. Мое убеждение по этому вопросу таково, что исключительно одна внеш­няя культура не может удовлетворить духовных потреб­ностей человека-христианина и у него останется потреб­ность в Боге. После богослужения... было устроено угоще­ние,.. но разговоры как со своей стороны, так и со стороны других... в отношении вредного влияния советской школы на молодежь отрицаю, таких разговоров в моем присутствии не было.
– Скажите, признаете ли вы себя виновным в том, что по сговору со служителями религиозного культа,.. вы 1 мая в Крестовоздвиженской церкви организовали слу­жение торжественной литургии и сознательно, с целью отвлечения граждан от участия в первомайской демон­страции, затянули это богослужение до 14 часов?
– Виновным себя в отвлечении граждан от участия в первомайской демонстрации не признаю... Литургию 1 мая я... в Крестовоздвиженской церкви служил,.. и служ­ба началась в 8 часов, окончилась в 10-м часу, то есть до на­чала демонстрации.
Затем были устроены очные ставки митрополита Евгения со свидетелями. После обычного в этом случае опознания друг другом свидетеля и обвиняемого, следо­ватель задал вопрос выступавшему в качестве свидетеля диакону, который подтвердил данные им ранее показания.
– Подтверждаете ли вы показания свидетеля? – спросил следователь митрополита.
– Показания свидетеля... отрицаю. Проповедь я про­износил, но в ней изложенное содержание... не высказывал. Угощение после службы также было,.. но разговора о при­влечении молодежи к церкви и вредном влиянии на нее советской школы не было как с моей стороны, так и со стороны присутствовавших... Диакона,.. сидящего пере­до мной, я припоминаю, он на угощении присутствовал.
Затем был вызван псаломщик, который подтвердил все данные им во время следствия показания.
– Подтверждаете ли вы показания?.. – спросил сле­дователь митрополита.
– Показания... отрицаю. В той форме, как свидетель... излагает мою проповедь, в тенденциозной форме, я не гово­рил, и свидетель делает свой вывод из мною сказанного, опу­ская то, что было сказано в заключение проповеди, имеющее в виду не переживания, о которых говорит свидетель, а ис­ключительно нравственные переживания христианские.
После завершения допросов следователь составил об­винительное заключение, в котором митрополит Евгений и священники обвинялись в том, что они под предло­гом укрепления в народе религиозности вели активную контрреволюционную деятельность, произнося с цер­ковного амвона проповеди антисоветского содержания. «Обвиняемый Зернов виновным себя не признал, но по­казаниями обвиняемых, свидетелей и очными ставками в преступлении уличен полностью», – гласило обвини­тельное заключение.
5 августа 1935 года материалы следственного дела на митрополита Евгения и пятерых священников были направлены на рассмотрение Особого совещания при НКВД СССР. 4 ноября Особое совещание приговори­ло митрополита Евгения к трем годам заключения в ис­правительно-трудовом лагере. Он был отправлен в 7 Бидаикское отделение Карагандинского лагеря и поставлен работать сначала на общих работах, а затем учетчиком и статистиком в канцелярии. В лагере его настигли нача­тые в 1937 году по распоряжению И.В. Сталина массовые репрессии, захватившие и тех, кто был на свободе, и тех, кто находился в тюрьме, – кто был исповедником и кто к этому времени уже стал предателем.
Митрополит Евгений был арестован 7 сентября 1937 года и против него и находившихся в том же концла­гере священнослужителей – игуменов Евгения (Выжвы) и Николая (Ащепьева), иеромонаха Пахомия (Ионова) и священника Стефана (Крейдича) – было начато новое дело. 16 сентября следователь допросил митрополита Евге­ния. На вопрос следователя, признает ли он себя виновным в предъявленном ему обвинении, митрополит ответил, что виновным себя не признает, так как агитацией он не зани­мался и не группировал вокруг себя указанных лиц.
– Сколько времени вы знаете заключенного Ионова и какие отношения с ним у вас? – спросил митрополита следователь.
– Ионова я знаю со второй половины февраля 1936 го­да, когда я с ним начал совместно работать по плетению матов на огороде 8-го участка. Работа с парников в конце мая 1936 года была перенесена на дальний стан, куда были переведены я и Ионов; работали по полеводству до начала октября, вместе с Ионовым я жил в общежитии. С Ионо­вым, когда он был переведен в учетно-хозяйственную часть, я неоднократно встречался, – ответил митрополит.
– Из получаемых вами посылок давали ли вы что-либо Ионову?
– Как помощь я ему не давал, но предлагал ему то, чем пользовался из этих посылок сам, как и он весьма нередко предлагал мне из присылаемого ему.
– Скажите, сколько вы подписали писем и откры­ток и за какой период времени: «Митрополит Евгений» – инициалами «М. Е.»?
– Подписал я посылаемые мной знакомым вне лаге­ря не более трех открыток и, кроме этого, родным несколь­ко писем посылал с инициалами «М. Е.».
– После моего запрещения в июне 1936 года вы под­писывались «Митрополит Евгений»?
– Нет, после запрещения больше не подписывался.
– Признаете ли вы себя виновным в том, что вы под­писями на письмах «Митрополит Евгений» не только на­рушали лагерный порядок, но даже пытались повлиять на верующих ваших знакомых, находящихся на воле, что вы, как бывший митрополит, располагаете правом и в ла­гере на духовное звание?
– Подписывая на открытках инициалы «М. Е.», не считаю себя виновным в нарушении лагерного поряд­ка, который старался всемерно соблюдать, и нигде в пись­мах, указывая свой адрес, от кого они, не писал инициа­лы «М. Е.», а означал свою фамилию, имя и отчество. Повлиять подписью под открыткой инициалами «М. Е.» на тех, кому писал, никогда не думал, и вопрос о подписи был для меня не имеющим какого-либо значения...
– Говорил ли заключенный епископ Я.А. Хомик, что­бы переменить ориентацию, вместо Высшего Церковного Совета перейти в тихоновскую ориентацию?
– Бывший епископ григорианской ориентации Хомик говорил мне, что он очень обеспокоен и опечален своей будущей участью бесприютного человека по вы­ходе из лагеря, ввиду своего отделения от митрополита Сергия, в то время как священный сан носит более сорока лет. Я ему указал, что он может обратиться к митрополиту Сергию, изложить причины своего отделения и надеяться, что едва ли будут препятствия со стороны митрополита Сергия к его обратному приему в церковное общение.
– Скажите, служили ли вы молебны вместе с заклю­ченными Ащепьевым и Ионовым?
– Никогда никаких молебнов не служил.
– Известно ли вам, что Ионов вел антисоветскую агитацию?
– Неизвестно.
– Хорошо ли вы знали Выжву, часто ли встречались с ним?
– Выжву я знаю мало, после удаления его из дальнего стана, приблизительно в сентябре 1936 года, я встречался с ним редко и случайно.
– Встречались ли вы с игуменом Ащепьевым, сколь­ко времени его знаете?
– Ащепьева я знаю с апреля 1936 года, встречал его очень редко.
– Знаете ли вы заключенного Крейдича?
– Крейдича, как прибывшего на огород, встречал и знаю как сторожа огорода.
– Давали ли вы ему молитву контрреволюционного содержания?
– Никогда и никакой молитвы не давал.
– Предупреждали ли вы Ионова и Выжву о том, что­бы держали все ваши разговоры в секрете?
– Нет. И не было секретов у меня с ними.
– Что еще можете добавить? – спросил следователь, завершая допрос.
– Больше ничего, – ответил митрополит Евгений.
18 сентября было составлено обвинительное заклю­чение, в котором говорилось, что митрополит Евгений и привлеченные вместе с ним к ответственности священ­ники, осужденные ранее за контрреволюционную деятель­ность, не только не изменили своих убеждений, но, и на­ходясь в заключении, продолжили свою антисоветскую деятельность, проводя среди заключенных лагеря контрре­волюционную агитацию и распространяя провокационные измышления, направленные на дискредитацию политики советской власти и коммунистической партии, устраивая тайные молитвенные собрания в присутствии других заклю­ченных. О Конституции митрополит Евгений говорил, что она не более как пустой звук и очередной обман народных масс. Он говорил: «Советская власть хотела задушить рели­гию, но ничего не вышло, требования народа, чувствующего в душе Бога, заставили власть отступить от нажима на религию». О тайном голосовании и выборах в Верховный Совет СССР митрополит Евгений будто бы говорил, что «все съезды с этим тайным голосованием являются только блестящим маскарадом кукольных марионеток».
20 сентября 1937 года тройка УНКВД по Карагандин­ской области приговорила митрополита Евгения и арес­тованных вместе с ним священников к расстрелу; все они были расстреляны и погребены в общей безвестной могиле.
 
Архимандрит Дамаскин (Орловский)
 
Библиография
 
Архимандрит Дамаскин (Орловский). «Человек – это его совесть». Житие священномученика Евгения (Зернова), митрополита Нижегородского и Арзамасского. – Москва: Региональный общественный фонд «Память мучеников и исповедников Русской Православной Церкви», 2018. – 159, [1] с.: ил.

[1] Епископ Арсений, впоследствии митрополит (в миру Авксентий Георгиевич Стадницкий), родился в 1862 году в селе Ко­маров Хотинского уезда Бессарабской губернии в семье священни­ка. В 1885 году окончил Киевскую духовную академию. Занимался педагогической деятельностью. В 1895 году был пострижен в мо­нашество с именем Арсений и рукоположен во иеродиакона, а в следующем году – во иеромонаха. В 1896 году назначен ректо­ром Новгородской духовной семинарии, в 1897 году – инспектором Московской духовной академии, в 1898 году – ее ректором. В 1899 году хиротонисан во епископа Волоколамского, вика­рия Московской епархии. В 1903 году – назначен епископом Псковским, с 1907 года – епископ Новгородский. В 1917 году под его председательством проходили заседания Предсоборного совета. На Поместном Соборе Православной Российской Церк­ви в 1917 году он был избран заместителем председателя Собора. Тайным голосованием был избран одним из трех кандидатов на Патриарший Престол. В том же году был возведен в сан мит­рополита и избран членом Священного Синода. В 1918 году был избран в Высший церковный совет. В 1923 году был аре­стован по делу об изъятии церковных ценностей и в 1924 году приговорен к трем годам ссылки в Среднюю Азию. С 1926 года жил в Ташкенте. В 1927 году был включен в состав Временно­го Патриаршего Священного Синода при Заместителе Патриар­шего Местоблюстителя митрополите Сергии (Страгородском). В 1933 году назначен митрополитом Ташкентским и Туркестан­ским. Скончался в 1936 году и был погребен на Александро-Нев­ском кладбище в Ташкенте.
 
[2] Епископ Исидор (в миру Петр Александрович Колоколов; 1866–1918), родился в городе Санкт-Петербурге. В 1891 году окон­чил Санкт-Петербургскую духовную академию, пострижен в монашество с именем Исидор и рукоположен во иеромонаха. В 1902 году хиротонисан во епископа Новгород-Северского, ви­кария Черниговской епархии. Жизнь вел буйную и безнравствен­ную, за что был запрещаем в священнослужении и увольняем с кафедры. Расстрелян в 1918 году ЧК в городе Вятке.
[3] Епископ Антоний (в миру Иаков Григорьевич Соколов; 1850–1911), родился в Рязанской губернии в семье священника. Окончил Московскую духовную академию. В 1889 году хирото­нисан во епископа Новгород-Северского, викария Черниговской епархии, с 1893 года – епископ Черниговский и Нежинский. Последние годы вел жизнь затворника и отшельника, избегал официальных приемов у себя и сам никуда в гости не ездил. Его путь был только в монастырь, где он жил, и в кафедральный собор. Он не пропускал ни одной будничной службы в монастыре, был нестяжатель и благотворитель. Один день в неделю он отводил для помощи нищим и нуждающимся. Общение его с духовенством всегда было отеческим. Он никогда не фотографировался и был сфотографирован уже в гробу. Скончался от паралича сердца.
[4] Епископ Арсений (Стадницкий) писал о епископе Исидоре в дневнике: «Известный на всю Россию архимандрит Исидор скандальным происшествием в бытность его исполняющим долж­ность инспектора Петербургской академии назначен еписко­пом Новгород-Северским, викарием Черниговским. Такое на­значение – несомненно соблазнительное. Накануне был у меня отец Никон [Рождественский], казначей лавры, и сказал, что это оскорбление Святой Церкви и что он теперь ни за что не пой­дет в архиереи, в компанию Исидора: „Я ничего не имею, что он умный человек, но ум его – нахальный. Раскольники теперь с торжеством и злорадством встретят подобное избрание, а в Черниговской епархии их много“». В 1905 году епископ Арсений выразился в дневнике еще более определенно, опираясь на суж­дение о нем епископа Антония (Храповицкого), считавшего епи­скопа Исидора пьяницей и развратником.
[5] Архиепископ Тихон (в миру Михаил Михайлович Троицкий-Донебин; 1831–1911). В 1861 году он окончил Санкт-Петербургскую духовную академию и был пострижен в монашество с именем Тихон. В 1862 году хиротонисан во епископа Сарапульского, ви­кария Вятской епархии, с 1894 года – архиепископ Иркутский и Верхоленский. Был известен как человек праведной жизни.
[6] Епископ Никон (в миру Николай Николаевич Безсонов; 1868–1919). В 1895 году окончил Московскую духовную акаде­мию. В 1906 году хиротонисан во епископа Балтского, вика­рия Подольской епархии. С 1909 года – епископ Кременецкий, викарий Волынской епархии. В 1912 году избран членом Госу­дарственной Думы. В связи со скандалом, связанным с его со­жительством с ученицей духовного училища, он был в 1913 году смещен с кафедры и назначен епископом Енисейским и Крас­ноярским, куда переехал вместе с сожительницей, поселившись с ней в архиерейских покоях. В 1917 году он снял с себя сан и же­нился. Жена его была вскоре застрелена; Безсонов похоронил ее в Покровском женском монастыре, положив ей на грудь панагию. В 1918 году он занял пост главы Департамента исповеданий при Министерстве внутренних дел Центральной Рады на Украине, где начал проводить антицерковную политику.
[7] Священномученик Прокопий, архиепископ Одесский и Хер­сонский (в миру Петр Семенович Титов), родился в 1877 году. В 1901 году окончил Казанскую духовную академию, был постри­жен в монашество с именем Прокопий и рукоположен в сан иеромонаха. В течение нескольких лет занимал преподавательские должности в учебных заведениях. В 1914 году он был хиротони­сан во епископа Елисаветградского, викария Херсонско-Одесской епархии. В 1921 году назначен епископом Херсонским и Одесским. В 1923 году он был арестован и выслан за пределы Украины. В 1925 году – возведен в сан архиепископа. В том же году он бы арестован и приговорен к трем годам заключения. В 1931 году арестован и приговорен к трем годам ссылки. В 1934 году он был вновь арестован и приговорен к пяти годам ссылки. В 1937 году архиепископ Прокопий был арестован, 28 октября 1937 года при­говорен к расстрелу и 23 ноября расстрелян.
[8] Архиепископ Иоанн (в миру Федор Иванович Смирнов; 1857–1918). В 1889 году окончил Московскую духовную академию. В 1901 году принял монашество и был рукоположен во иеромо­наха. В 1908 году он был хиротонисан во епископа Киренского, викария Иркутской епархии. В 1916 году был возведен в сан архи­епископа и назначен на Иркутскую кафедру. Вел подвижнический образ жизни.
[9] Священномученик Иоанн Восторгов (1864-1918) – один из выдающихся пастырей, проповедников и миссионеров Русской Православной Церкви конца ХIХ – начала ХХ столетий. Он один сделал столько, сколько могут сделать разве что десятки людей и то, если будут денно и нощно трудиться. В своей деятель­ности, подвиге беззаветного служения Богу и людям он нахо­дится в одном ряду с такими подвижниками, как протоиерей Иоанн Кронштадтский и архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий). Протоиерей Иоанн стал одним из первых мучеников начавшегося после 1917 года гонения на Русскую Церковь; он был расстрелян 5 сентября 1918 года на Ходынском поле в Москве.
[10] Тихомиров.
[11] Невский.
[12] Впоследствии митрополит Ставропольский Серафим (в миру Яков Михайлович Мещеряков), родился в 1860 году. В 1885 году окончил Санкт-Петербургскую духовную академию, с 1893-го по 1898 год – ректор Тифлисской духовной семина­рии. В 1898 году хиротонисан во епископа Острожского, викария Волынской епархии. С 1902 года – епископ Полоцкий и Галицкий. С 1911 года – архиепископ Иркутский и Верхоленский. В 1915 году уволен на покой с пребыванием в Николо-Бабаевском монастыре Костромской епархии. В 1919 году был избран общинами во епар­хиального архиерея Костромской епархии, назначен архиеписко­пом Костромским и Галичским. В 1922 году уклонился в обновленческий раскол. В том же году он был назначен обновленцами митрополитом Могилевским. В 1924 году принес покаяние перед Патриархом Тихоном, принят им в церковное общение в сане ар­хиепископа. Объясняя мотивы своих поступков в своей обшир­ной речи, он в частности сказал: «Сделал это я, во-первых, в силу тягостных для меня обстоятельств жизни и по независящим от меня причинам и, во-вторых, надеялись таким образом спасти общее положение Церкви...». В том же году архиепископ Серафим был арестован и приговорен к двум годам заключения, которое отбывал в Соловецком концлагере. В 1927 году он был назначен митрополитом Сергием (Страгородским) на Ставропольскую кафедру, в 1932 году возведен им в сан митрополита. 17 января 1933 года митрополит Серафим был арестован. На следствии он дал обширные показания о подчиненном ему духовенстве и ми­рянах, а также о собратьях-архиереях, на основании которых те были арестованы и приговорены к различным срокам заключе­ния. В том же году митрополит Серафим был приговорен к расстрелу и расстрелян.
[13] Имеется в виду книга в 12 томах: Бахметева А.Н. Избранные жития святых, кратко изложенные по руководству Четьиих-Миней. М., 1912.
[14] Башмачки.
[15] Епископ Алексий (в миру Дмитрий Владимирович Баженов; 1872–1938). В 1902 году окончил Санкт-Петербургскую духовную академию, пострижен в монашество с именем Алексий и рукополо­жен во иеромонаха. С 1911 года – ректор Черниговской духовной семинарии, возведен в сан архимандрита. В 1913 году хиротонисан во епископа Николаевского, викария Херсонской и Одесской епар­хии. В 1921 году временно управляющий Херсонской епархией. В 1922 году арестован ОГПУ. По освобождении перешел к об­новленцам и в 1922 году был назначен ими епископом Одесским и Херсонским с возведением в сан архиепископа. Был участни­ком обновленческого Собора 1923 года и подписал постановление о лишении сана Патриарха Тихона. С 1933 года – «митрополит» Симферопольский и Крымский. В 1938 году был арестован и в том же году расстрелян.
[16] Архиепископ Варнава (в миру Василий Александрович Накропин), родился в 1859 году. В 1911 году он был хиротонисан во епи­скопа Каргопольского, викария Олонецкой епархии, с 1916 года – архиепископ. 9 мая 1918 года архиепископ Варнава был арестован и, находясь под следствием, сделал ряд заявлений, которые из про­пагандистских целей большевики опубликовали в «Еженедельнике ВЧК». Он на следствии, в частности, сказал: «Советскую власть я признаю выше и лучше всякой другой, какая была до сих пор, и готов за нее умереть. А если Собор или Патриарх задумают отлу­чить меня от Церкви, я не буду обращать на это внимание, потому что я готов порвать со всеми для простого народа и для советской власти». «Я жил в Арзамасе и сам был далек от всего, но слыхал не раз, что собирают средства в фонд восстановления России или другой фонд подобного названия... К сожалению, я не знаю, кто именно участвовал в белогвардейской организации или в других организациях, идущих против советской власти, но я берусь узнать, если мне дадут возможность вести деятельность на свободе, и все, что я узнаю, сообщу Чрезвычайной комиссии. И не только я один, но и все, кто не пойдет за Собором, а за Церковь, стоящую за больше­вистскую власть». «Со времени октябрьского переворота не толь­ко никогда не выступал против советской власти, но по крайнему моему разумению считаю власть эту правильной и народной; еще во времена соглашательского правительства Керенского я неодно­кратно заявлял, что тов. Ленин является вторым Мессией, вывед­шим народ ко спасению, советскую власть приветствовал... Когда окрестные крестьяне обращались ко мне по вопросу о вступлении в ряды Красной армии – я всегда с открытым сердцем благослов­лял идущих в ряды армии...» После подобного рода заявлений он был освобожден и в 1919 году направил Ленину иконку и пись­мо. Посреднику, который должен был передать письмо, он писал: «Посылаю образок в благословение Владимиру Ильичу и прошу вручить ему и поздравить его с днем Ангела... Попроси прощения у Владимира Ильича за мою смелость беспокоить его, но я за это беспокою и буду беспокоить Господа Бога, да умудрит его во всех делах его на пользу родной нашей Руси». На самой же иконе он на­писал: «Рабу Божьему Владимиру Ильичу на день Святого Ангела благословение от грешного архиепископа Варнавы. Июля 15-го 1919 г.». Архиепископ Варнава скончался в Москве в 1924 году.
[17] Епископ Филарет (в миру Гавриил Петрович Никольский; 1851–1921). В 1891 году окончил Санкт-Петербургскую духов­ную академию. Пострижен в монашество с именем Филарет. В 1898 году хиротонисан во епископа Киренского, викария Иркутской епархии. С 1904 года – епископ Вятский и Слободской. С 1914 года – епископ Астраханский и Енотаевский. В 1916 году уволен на покой. В 1919 году возведен в сан архиепископа и назначен на Самарскую кафедру.
[18] Епископ Зосима (в миру Александр Александрович Сидоровский), родился в 1876 году. В 1902 году окончил Казанскую духовную академию. В 1914 году хиротонисан во епископа Киренского, викария Иркутской епархии. С 1918 года – епископ Иркутский и Верхоленский. В апреле 1920 года был арестован. В тюрьме он написал письмо с покаянием в принадлежности к Православной Церкви и снял с себя сан. В июне 1920 года он был освобожден и 20 октября назначен заведующим ликвида­ционным отделом, став, как писали о нем представители власти, «незаменимым работником по проведению декрета об отделении Церкви от государства». В том же году он женился на сотрудни­це ликвидационного отдела. Священным Синодом лишен сана. В 1922 году – назначен обновленцами епископом Енисейским и Красноярским. В 1923 году принес покаяние Патриарху Тихону, но дело было отложено до рассмотрения духовника. В 1923 году обновленцами запрещен в священнослужении. В 1925 году об­новленческий Синод восстановил его в епископском сане, с 1926 года – «епископ» Фрунзенский.
[19] Священноисповедник Сильвестр, архиепископ Омский и Павлодарский (в миру Иустин Львович Ольшевский), родил­ся в 1860 году в селе Косовка Киевской губернии в семье диако­на. В 1887 году он окончил Киевскую духовную академию, затем в течение нескольких лет занимался преподавательской и мис­сионерской противосектантской деятельностью в Полтавской епархии. В 1892 году был рукоположен во священника к кафед­ральному Успенскому собору в городе Полтаве. В 1910 году он был пострижен в монашество с именем Сильвестр, а в 1911-м – хиротонисан во епископа Прилукского, викария Полтавской епархии. В 1914 году он был назначен епископом Челябинским, викарием Оренбургской епархии, в 1915-м – епископом Омским и Павлодарским. В феврале 1918 года епископ Сильвестр орга­низовал общегородской крестный ход, после чего был аресто­ван большевиками, но под давлением населения освобожден под подписку о невыезде. В том же году он был возведен Патриархом Тихоном в сан архиепископа. В 1919 году архиепископ Сильвестр привел к присяге адмирала А.В. Колчака как Верховного прави­теля России. После прихода большевиков в Омск, архиепископ Сильвестр вследствие перенесенных испытаний тяжело заболел и 10 марта 1920 года скончался; он был погребен в склепе кафед­рального собора. 16 июля 2005 года были обретены его мощи.
[20] «Епископ» Даниил (Даниил Романович Громовенко), родился в 1889 году. В 1905 году окончил Херсонское духовное училище, в 1908 году – три класса Одесской духовной семинарии. В том же году был назначен псаломщиком в храм в селе Михайловка Херсонской и Одесской епархии. В 1915 году рукоположен во свя­щенника к Вознесенской церкви села Вознесенского Каинского уезда Томской епархии. В 1923 году перешел в обновленческий раскол и был хиротонисан обновленцами во епископа Якутского; затем был назначен «епископом» Благовещенским и Амурским. В 1925 году назначен «архиепископом» Минским и Туровским, председателем Минского епархиального управления. В 1928 году избран «митрополитом» Минским и Белорусским, председателем Белорусского обновленческого синода. В 1935 году выразил несогласие с постановлением обновленческого священного си­нода Православных Церквей в СССР, упразднившим автоно­мию Белорусской обновленческой церкви, вследствие чего «митрополит» Даниил был освобожден от должности председателя Белорусского обновленческого синода и исключен из списков об­новленческих архиереев. В том же году он был арестован и при­говорен к пяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере.