13 (26) декабря
 
Священномученик
Емилиан Киреев
 
Священномученик Емилиан Алексеевич Киреев родился 31 июля 1903 года в селе Кузмино Ардатовского уезда Симбирской губернии в семье крестьян Алексея Филипповича и Анисии Федоровны Киреевых. Он был последним, шестым ребенком в бедной крестьянской семье. Господь с детства предопределил мальчика на служение церковное и, когда ему было четыре года, для него за обыкновение было взять лапоть и, шествуя по огороду, кадить. Взрослея, он все более привязывался душой к церковному служению, все чаще бывая в храме.
Когда Емельяну исполнилось восемнадцать лет, отец решил женить его на дочери крестьян Никифора Павловича и Акилины Ивановны Дудиных, живших в небольшом соседнем сельце Саврасово, Прасковье, которой исполнилось в то время восемнадцать лет. Емельян, мысли которого все более склонялись к монашеству, не хотел жениться, переживал и плакал, но отец был неумолим. Прасковье также не понравился ее жених, который показался ей слишком молчаливым и серьезным, и она хотела отказаться выходить за него замуж. Она была самой младшей в семье, и ее сестра, видя ее недовольство, хлопнула ладонью по столу и категорично сказала: «Если за него не пойдешь, то нет тебе больше никакого жениха!» Поплакали жених с невестой, но за послушание подчинились родительской воле, и не было впоследствии, по их рассказам, семьи их счастливей.
Женившись, Емельян все же упросил жену, чтобы она на некоторое время отпустила его в монастырь – утешить страждущую по вечному душу. Та согласилась. Утром пришли, спросили Прасковью, где муж, но она отозвалась незнанием. Акилина Ивановна потребовала, чтобы дочь пошла вместе с ней посоветоваться к местной блаженной Анастасии в село Урусово. Блаженная сказала Прасковье: «Ты не отчаивайся, вернется муж, только ты не вздумай замуж выйти!» На обратном пути она стала думать: «Чего говорит – замуж выйти! С ума что ли я сошла – замуж идти, что девок что ли не хватает?» А на другой день пришли Прасковью сватать. Она отказала, конечно.
Наступил 1922 год, начались гонения на Русскую Православную Церковь, повсеместно закрывались обители, и Емельян вернулся домой и проработал в своем хозяйстве до 1928 года. Однако мечта детства и юности не оставляла его, он чувствовал, что призван к иному – к служению Господу, и в 1928 году ушел в город Алатырь, где устроился в храме псаломщиком и стал готовиться к рукоположению во диакона. В селе, однако, узнали, что он пошел служить в церковь, и племянник, сын старшей сестры Прасковьи, бывший в то время председателем колхоза, желая выслужиться перед властями, донес на Емельяна в ОГПУ. Сотрудники ОГПУ пришли к Киреевым, но хозяина в это время дома не оказалось.
Узнав о грозящей опасности, Киреевы переехали в город Риддер в Восточном Казахстане к брату Емельяна Алексеевича, Ивану, который устроил его рабочим в леспромхоз, а жить оставил у себя. Жена Ивана Алексеевича, однако, не пожелала терпеть стеснений и потребовала, чтобы они уехали. К этому времени положение семьи Емельяна Алексеевича стало не легким, средств для жизни не хватало и они жестоко голодали, дети болели, тяжело заболела дочь Анастасия, которую Емельян горячо любил, и он, предвидя, какой тяжелый крест придется им понести, стал молиться, чтобы Господь забрал ее к себе, но воля Божия была иной, и девочка выздоровела. Когда они отправились в обратный путь на родину, у них украли все деньги, и Емельян Алексеевич предложил вернуться к брату, но Прасковья категорически отказалась. Встретилась им тут добрая женщина и позвала жить в совхоз «Каратал». Здесь Емельян Алексеевич устроился работать конюхом. Условия жизни, однако, оказались чрезвычайно суровыми, на месяц всей семье выдавалось всего лишь несколько килограммов муки, и они снова стали голодать. Через некоторое время по их просьбе им из дома выслали деньги на дорогу, и они вернулись на родину.
В 1932 году сбылась заветная мечта Емельяна Алексеевича послужить Господу в священном сане – он был рукоположен во диакона, и в том же году епископ Чебоксарский Памфил (Лясковский) рукоположил его во священника к Покровскому храму села Любимовка Кувакинского[1] района.  Затем отец Емельян с 1935 года служил в Воскресенской церкви села Ичиксы, а с 1935 года – в Покровской церкви Ахматово, неподалеку от Алатыря. Храмы в то время закрывались властями один за другим. Последним местом его служения стала Успенская церковь с престолом во имя первомученика архидиакона Стефана на окраине городе Алатыря, который народ называл полевым. Он остался на то время единственным в городе. Служил здесь отец Емельян вместе с настоятелем храма протоиереем Василием Покровским и диаконом Феодором Таринтиновым.
Став священником, отец Емельян ревностно исполнял все молитвенные правила и чинопоследования, все, что входило в круг его обязанностей, и очень строго постился. Бывало, что от Великого Четверга до светлого Христова Воскресения он не ел ничего. Молился он большей частью ночью.
Все годы своего служения священником отец Емельян подвергался преследованиям властей. Его часто вызывали в районное отделение НКВД и здесь подолгу допрашивали. На допросах его то стращали разными преследованиями и карами, если он не откажется от священства, то пытались высмеивать и стыдить, что, мол, он такой молодой не хочет работать, а вместо этого обманывает народ и этим зарабатывает деньги. Сотрудники НКВД предлагали ему написать заявление, что Бога нет и что религия обман. В обмен на это ему предлагали хорошую работу, предполагавшую сносное социальное и материальное положение. Но на все подобные уговоры отец Емельян неизменно отвечал: «Хоть сейчас меня забирайте, но от Бога я никогда не откажусь».
Когда он шел на эти встречи с мучителями, он всегда готовился к аресту, почему и брал с собой мешочек с сухарями, который оставлял дочери Анастасии, сопровождавшей его во время этих визитов в НКВД. Однажды, поздно вечером, когда в приемной почти никого не осталось, сотрудник НКВД подошел к девочке и спросил, зачем она здесь. Отец Емельян ответил, что это его дочь, и она пришла вместе с ним. Тот попытался ее прогнать, но Анастасия так громко заплакала, что тот отступился от нее.
В это время власти в Алатыре предпринимали меры, чтобы закрыть последний храм в городе. В 1940 году городской финансовый отдел потребовал от священников уплаты такого налога, который выплатить было невозможно; таким образом, открывалось юридическое обоснование для закрытия храма. Священники обратились к прихожанам с просьбой: помочь выплатить непосильный налог, а иначе, предупредили они, храм будет властями закрыт. Прихожане организовали сбор средств и внесли требуемую сумму. Тогда отца Емельяна обвинили в принудительном сборе средств для нужд церкви и приговорили к шести месяцам исправительно-трудовых работ – предельному наказанию по этой статье. После отбытия срока заключения отец Емельян снова вернулся к служению в храме.
В конце января 1941 года, когда протоиерей Василий и священник Емельян были в храме, из городского финансового отдела принесли извещение о необходимости уплатить налог за 1940 год и аванс за 1941 год. Отец Василий, прочтя извещение, сказал: «Я отказываюсь от службы, потому что коммунисты наложили непосильный налог, с потолка». А отец Емельян в свою очередь сказал верующим: «Так и так нас посадят в тюрьму, так пусть меня возьмут из алтаря, от престола, но я буду служить до конца».
Верующие, услышав это, заплакали и, не желая, чтобы храм был закрыт, стали говорить, что они похлопочут перед властями, чтобы не брали налога.
Священники составили жалобу, в которой писали: «Наложенная сумма налога является чудовищным дообложением, в высшей степени несправедливым. К чему тогда подача деклараций, когда с ней не считаются финансовые органы, к чему тогда и составление актов проверки доходов, или это одна проформа и комедия. Где же искать справедливости? И что к нам в церковь будто ходили из других близ прилегающих селений и районов. Это... наглая ложь со стороны работников Алатырского горфо, в частности, как коммуниста заведующего горфо Носкова, который издевался над нами, облагая нас с потолка непосильными, тяжелыми налогами, и отношение к нам... в части несправедливого и непосильного налога только дискредитирует власть».
На эту жалобу чиновники из вышестоящей инстанции ответили, что сумма налога определена правильно.
Стало ясно, что храм власти закроют. На последнем богослужении священники сообщили верующим, что храм, по всей вероятности, будет закрыт, так как они не в силах уплатить требуемую сумму налогов. Их слова были прерваны плачем прихожан.
В феврале на мясопустной неделе священники Василий и Емельян и члены церковного совета собрались в доме старосты. В это время отцу Василию подали еще одну бумагу, в которой говорилось, что ему нужно выплатить дополнительную сумму налога. «Эх, перед концом, что ли, они бесятся!», – в сердцах сказал он.
Власти вскоре распорядились арестовать священников, обвинив их в антисоветской деятельности, а церковь закрыть. Диакон, служивший вместе со священниками, был давним сотрудником НКВД и написал туда соответствующее донесение, склонив и некоторых монахинь, живших на окраине города после закрытия монастырей, подписать его. Из страха самим оказаться в тюрьме они этот донос подписали. 7 июля 1941 года был выписан ордер на арест священников, но, однако, их сразу не арестовали: следователи продолжали сбор лжесвидетельств.
Отец Емельян был арестован 25 июля 1941 года и заключен в тюрьму в городе Алатыре. Сразу же после ареста начались допросы. «В марте 1941 года вы в церкви среди верующих открыто высказывали: “Безбожники погибнут и они достойны геенны огненной”. Скажите, вы признаете это?» – «Нет, не признаю. Я так верующим не говорил. Я говорил, как мы христиане должны исповедовать истинную веру и любить друг друга. Не завидовать, не красть, не обманывать и никого не обижать. Верить в Бога Иисуса Христа, соблюдать посты по закону Божию, не желать ближним, что самому не нравится. Соблюдать праздничные, воскресные дни – дни, в которых трудом заниматься грешно. Почитать дни среду и пятницу, как постные дни». – «В марте 1939 года вы среди монашек, проявляя свое недовольство советской властью, говорили: “Я – избранник Божий, поэтому я и служу, и меня арестовать никто не может”. Вы подтверждаете это?» – «Нет, не подтверждаю. Я этого не говорил, так как я все время ожидал ареста, в порядке очереди, потому что всех священнослужителей уже арестовали». – «Следствием установлено, что вы совместно с попом Покровским являетесь руководителем антисоветской контрреволюционной организации церковников, существующей в городе Алатыре. Скажите, вы признаете это?» – «Нет, не признаю, так как я ни в какой антисоветской организации совместно с Покровским не состоял, я являлся священником алатырской церкви, исполнял религиозные обряды для верующих, призывал их к вере в Бога и посещению в праздничные дни церкви, так как по заповеди трудиться в эти дни грех. Больше никакой агитации я не проводил».
10 октября следствие было окончено, и 30 октября в десять часов утра в Алатырском городском суде начался суд над двумя алатырскими священниками и нищим. На суде было разрешено присутствовать только близким родственникам обвиняемых и супруга отца Емельяна, Прасковья Никифоровна, привела детей.
Давая по требованию суда объяснения, отец Емельян сказал: «Антисоветскую агитацию я никогда не вел и не знаю, что это такое – контрреволюция. В марте 1939 года я о гибели безбожников ничего не говорил, а лишь проводил исповедь...»
Выступивший затем государственный обвинитель потребовал священников Покровского и Киреева приговорить к десяти годам лишения свободы. Выслушав предложение обвинителя, суд удалился на совещание.
В это время подсудимым тут же, в зале суда, дали свидание с родственниками, и отец Емельян рассказал о пребывании в следственной камере, о том, как с самого начала их посадили в камеру с бандитами, которые издевались над ними, и что передачу, которую передала супруга, у него отобрали и разбили ему голову кирзовым сапогом.
Время свидания пролетело быстро, и в зал вошли судьи и зачитали приговор: всех обвиняемых приговорить к высшей мере наказания – расстрелу. Сразу же после объявления приговора вокруг смертников ощетинился штыками конвой, и их стали поспешно выводить из зала суда.
На следующий день адвокат священников написал от их имени кассационную жалобу в Верховный суд, в которой, в частности, говорилось: «Нас обвинили в том, что мы, Василий Покровский и Емельян Киреев, являясь священнослужителями полевой церкви, составили антисоветскую контрреволюционную группу... В действительности же этого никогда не было, все, что возведено на нас, является искусственным материалом как на священнослужителей и только.
Так например, нас обвиняют в том, что мы при общей исповеди пришедших говеть настраивали антисоветски, тогда как суд совершенно не вник в сущность исповедной молитвы и ее содержания. Мы знаем, что состав суда не знает этих молитв, но ради судьбы двух жизней нужно бы знать, что эта молитва не является продуктом нашего мышления... Ведь смысл этих молитв нами не изменен совершенно, и эти молитвы не являются такими, которые употребляются только в нашей церкви, а они употреблялись и употребляются во всех церквях при исповеди готовящихся к причастию молящихся.
Ни один свидетель не подтвердил и не мог подтвердить того, чтобы кто-либо из нас говорил такие фразы с целью агитации или извращал религиозное учение, превращая его в антисоветские фразы. Наоборот, подтвердили, что никто из них не слышал этого и не мог слышать, потому что этого в действительности не было...
Нас еще обвиняют в том, что мы среди верующих прихожан вели агитацию против налоговой политики советского государства, что является также неверным, и никто из свидетелей этого не подтвердил суду. Если нами и было говорено на двадцатке церковного совета, то это был разговор относительно того, что на нас на обоих был наложен налог почти в полмиллиона рублей, это помимо того, что уплачивал церковный совет за церковь. Можно ли было уплатить эту сумму? Конечно, нет. Должны ли мы были поставить в известность церковный совет о том, что мы налог выплатить не сможем? Должны были поставить в известность. Никакой агитации мы среди молящихся не вели... Таким образом, сначала возникло уголовное дело по обвинению по статье 124 УК РСФСР[2], а когда дело за отсутствием в наших действиях состава уголовного преступления Верховным судом Чувашской АССР было прекращено, тогда возбудили вот это самое дело и осудили, не смотря на отсутствие вины в наших действиях, за агитацию в церкви среди верующих...
Исходя из выше изложенного, мы просим Судебную Коллегию Верховного суда РСФСР изучить материалы дела с объективной точки зрения и оценить их критически и вынести справедливое определение, которое сохранило бы нам жизнь».
Спустя некоторое время Прасковья Никифоровна собрала мужу передачу в тюрьму и, отстояв длинную очередь, сказала надзирателю, что принесла ее Кирееву. Тот сурово ответил, что тому уже ничего не нужно. Эти слова произвели на нее такое впечатление, что она потеряла сознание и упала на снег, когда она пришла в себя, надзиратель, сжалившись над нею, сказал: «Давай твою передачу».
Верховный суд отклонил жалобу осужденных. Священник Емельян Киреев, по свидетельству надзирателя, был расстрелян за рекой Сурой в половине восьмого вечера 26 декабря 1941 года.
Определением Святейшего Патриарха и Священного Синода включен в Собор новомучеников и исповедников Российских ХХ века.
 
Архимандрит Дамаскин (Орловский)

[1] Ныне Порецкий район Чувашской Республики.
[2] Принудительное взимание сбора в пользу церковных и религиозных групп – исправительно-трудовые работы на срок до шести месяцев или штраф до трехсот рублей. (Уголовный Кодекс РСФСР. М., 1948. С. 69).