28 августа (10 сентября)
 
Священномученик
Василий Сокольский
 
Священномученик Василий родился 30 января 1878 года в селе Белое Озеро Сенгилеевского уезда Симбирской губернии в семье священника Петра Соколь­ского, прослужившего в священном сане более полувека. Василий окончил сначала Алатырское духовное учи­лище, в 1898 году Симбирскую духовную семинарию, а в 1902 году – Казанскую духовную академию со степенью кандидата богословия и обвенчался с девицей Марией, дочерью священника Николая Боголюбова. Впоследствии у них родилось три сына – Валентин, Андрей и Владимир. 11 августа 1902 года архиепископ Казанский и Свияжский Арсений (Брянцев) рукопо­ложил его во священника к Андреевской церкви Казанского учительского института, и 20 августа отец Василий был назначен законоучителем этого института. 30 ноября он был награжден набедренником.
Учитель будущих учителей, он размышлял об основах преподавания. Примером для него стало призвание Христом апостола Андрея. «Зачарованные беседой Великого Учителя, они пробыли у Него весь день, ставший для них навсегда бесконечно дорогим, знаменательным, день, приведший их к внутреннему перевороту, и... вот они становятся учителями-апостолами и несут свет Христова учения людям, сидящим во тьме и сени смертной, – сказал отец Василий, обращаясь к будущим учителям. – Как проста и в то же время как глубоко поучительна эта история призвания святого апостола! Один только вопрос, прямо поставленный: что вам надобно? (Ин. 1: 38) – вызывает в душе юноши Андрея искреннее стремление к Учителю и Его делу, стремление, несомненно являющееся продуктом глубоких, заветных чаяний его души, до сих пор таившихся и в глубине его внутреннего „я“. Не раздается ли и в душах ваших, возлюбленные юноши, этот жгучий жизненный вопрос: что вам надо? зачем вы здесь? не только в этом храме, но и в этом учебном заведении? Конечно, ваша юность, а с нею вместе и ваш честный идеализм служат верной гарантией, что здесь вы не только для того, чтобы получить полномочие учительства, а главным образом, чтобы научиться в качестве учителей разносить свет жизненной правды по всем уголкам нашей дорогой и многострадальной родины.
Минуя все философские системы и педагогические доктрины, мы на примере апостола научаемся, что жизненная правда учительства заключается в том, чтобы, как и Христос в апостоле Андрее, пробудить в человеке его лучшее, идеальное „я“, чтобы в человеке найти „человека“ в истинном смысле этого великого слова, показать ему, для чего он явился в мир и каково его назначение в нем. Напрасно было бы утверждать, что дело учителя только передать вверенным ему детям известный запас знаний; мы все хорошо понимаем, что с обучением неразрывно связано и воспитание: в душе человеческой существуют две способности, которые делают необходимым воспитание, – это способность души изучать самое себя и способность себя совершенствовать. Следовательно, семена доброй и честной жизни природа только заложила в детскую душу, предоставив учителю культивировать их, заставить их расти и приносить плод. Этого, конечно, нельзя сделать без предварительной внутренней работы учителя над самим собой. <...> „Мы должны, – говорит святитель Григорий Богослов, – прежде сами быть чистыми и затем уже очищать других, быть наученными, чтобы учить других, быть светом, чтобы просвещать других“[1]. А для этого нужно не только теоретическое и практическое приготовление к учительству, не одно преподавание и слушание примерных пробных и практических уроков и уроков преподавателей наук и искусств, но главным образом тщательная работа над собственной личностью, постоянное наблюдение над жизнью других, трогательное участие к другим людям и неослабное возгревание в себе той возвышенно-идеальной настроенности, которая всецело наполняла ваше сердце при вступлении в учительский институт и которая призвала вас к служению учительства».
14 июня 1905 года за труд «Евангельский идеал христианского пастыря» Святейший Синод утвердил отца Василия в степени магистра богословия. Изданная отдельным тиражом книга получила заслуженное признание. «Настоящая книга, – писалось о ней, – отвечает настойчивой потребности каждого истинного православного пастыря обобщить и представить в полном объеме весь круг его обязанностей и всей вообще внутренней жизни и духовного делания. <...> Автор отличается от своих предшественников тем, что выступает перед читателем с чрезвычайно обширным кругозором мысли на основании не только Евангелия, в котором не оставлено, кажется, ни одного слова без анализа по данному вопросу, но и всей древней и новой литературы. Образ пастыря при таком богатстве и полноте научных данных является перед читателем во всей обширности и всесторонности высокого служения. <...> Одушевленная, хотя и спокойная речь, глубокая вера автора в непреложную истинность высказываемых им взглядов и широта научного кругозора – всё это такие качества, которые редко встречались в ученых работах, написанных под дамокловым мечом уходящего в область преданий режима. <...> В деле пастырства эта книга является мостом, который соединит дореформенную жизнь духовенства с новой, где идеал пастырского делания существенно отличается от прежнего взгляда на священника – требоисправителя и безответного исполнителя многочисленных формаль­ных предписаний».
С 1 сентября 1905 года отец Василий стал бесплатно преподавать Закон Божий в Ольгинском детском приюте трудолюбия. 6 апреля 1906 года он был награжден скуфьей.
В Казани отец Василий деятельно включился в работу религиозно-философского кружка, организо­ванного по инициативе архиепископа Казанского и Свияжского Димитрия (Самбикина), который считал, что для пастырей недостаточно одного служения в храме, что действительность ставит перед ними вопросы, на которые рано или поздно потребуются ответы. На занятиях кружка обсуждались все последние научные открытия. Архиепископ Димитрий, участвуя в его занятиях, давал ценные практические советы, делился своими размышлениями, в частности, об отношениях Церкви и государства, что становилось в то время всё более насущным среди усиливающегося хаоса государственной и народной жизни.
После революционных беспорядков 1905 года, жерт­вами которых стали тысячи людей, император Николай II издал манифест, устанавливающий новый порядок по­литической жизни в стране. Отец Василий об этом писал: «Манифестом 17 октября для Русской страны предрешено новое политическое устройство... Теперь все лучшие интеллигентные силы призываются к друж­ной совместной работе. И, несмотря на это, нарождение новой жизни совершается при чрезвычайно тяжелых условиях. Скорбный путь, по которому шествует Российское государство к лучшему будущему, поливается целыми потоками крови от безумной братоубийствен­ной распри...   
Одно уже сознание, что необходимо сейчас же, во что бы то ни стало погасить вспыхнувший пожар брато­убийственной войны, призывает пастырей выступить в роли политических деятелей. Поэтому для всех пасты­рей Христова стада, несомненно, самым жгучим, инте­ресным вопросом времени является вопрос о реальном отношении духовенства к политическим переменам в государстве. Как отнестись к ним? Какое участие при­нять в них? Да и вообще, дело ли пастырей заниматься политикой?»
Сам отец Василий на вопрос об участии пастырей в по­литике давал вполне определенный ответ. Он писал: «Цер­ковная кафедра – место раскрытия учения и жизни Богочеловека, а не политической пропаганды. Здесь вполне применимы слова Паскаля: „Двух законов достаточнее для упорядочения всего христианского государства, чем всех законов политических: любви к Богу и ближнему“.
Итак, с принципиальной точки зрения пастырь с цер­ковной кафедры не должен касаться вопросов чисто политического характера. Мы совершенно искренне недоумеваем, как возможно смешивать интересы Церкви и политики, а тем более утверждать, „что задачи Церкви и политики солидарны, совпадают друг с другом“. Это значит закрывать глаза на действительность и из слу­жителей Евангелия, этой вечной истины, делаться служителями временных интересов страны, во имя по­литики поступаться принципами Евангелия. Итак до­статочно много за это обвиняют духовенство! Пора перестать быть слугами бюрократии! Мы – служители Христовой истины! Церковь жива и действенна внут­ренней силой, а не внешним блеском величия».
«В современной русской общественной жизни, – писал отец Василий, – особенно ярко бросается в глаза факт „искания правды“ передовыми людьми всех сословий.
Люди измучились всеми потрясающими событиями и стали стремиться к тому, чтобы отыскать такие устои жизни, которые давали бы человеку возможность дышать свободно и жить сознательной жизнью.
В обществе интеллигентном рождаются журнал за журналом, ставящие себе целью разрешение возникших благодаря обновлению жизни церковно-общественных проблем. В простом народе толчок общественному дви­жению постоянно дают разного рода „разъяснители“. Словом, теперь все стремятся к лучшему будущему. Жизнь прогрессирует чрезвычайно сильно. Тем сильнее должны мыслить и жить, отвечая на биение обществен­ной жизни, руководители народа – пастыри Церкви.
Как много на них всеми истинно русскими людьми возлагается надежды! Как хочется всем видеть пасты­рей на высоте своего призвания... Оправдаем ли мы, пастыри, эти надежды? Сумеем ли понять, какая ответ­ственная роль выпадает нам на долю именно теперь? Пора, братия сопастыри, если то нужно будет, положить душу свою за други своя <...>.
В национальном укладе жизни народной ясной ста­новится ненормальность отношений духовных пасты­рей к своей пастве и обратно. Знакомые с бытом духовенства, правда, слишком резко, в крайних формах выражают эти отношения, но истинность ненормаль­ного положения, какое занимают в данном случае пастыри, засвидетельствована даже целыми съездами духовенства.
И бесконечно жаль, если какой-либо батюшка пастырство понимает не как духовное водительство, а как управление над приходом на манер светского начальствования. Тогда, конечно, нельзя ждать того обновления и возрождения, к которому стремятся все любящие Церковь Святую Православную. Члены при­чта для истинного пастыря – соработники и сослужители Господни; приход – это та нива, на которой ему судил работать Господь Бог.
При всяком ином воззрении напрасно мечтать о пастырском делании: сразу же при вступлении на при­ход начинаются неприятности как с членами причта, так и с прихожанами, неприятности, мешающие и тор­мозящие дело церковного возрождения.
И напрасно для гарантии собственного властвования батюшка стал бы входить в дружеские отношения с власть имеющими: всё равно этим делу не поможешь. Будут бесчисленные жалобы, бесконечные недовольства как с той, так и с другой стороны: пропасть, отделяющая пастыря от паствы, всё будет увеличиваться <...>.
Каким же путем идти к упрочению пастырского воз­действия на общецерковную жизнь? Конечно, прежде всего исполнением высоких заветов Пастыреначальника, учением, чистотой жизни, а главное знанием своих овец не только по имени, а как знает Сын Отца (Ин. 10: 15). Этого-то знания и недостает пастырям. Точки соприкосновения православного пастыря с народной русской жизнью указаны самим Промыслом Божиим в истории.
Достаточно вспомнить лучезарный образ великого святителя Филиппа... Жив он в Церкви торжествующей! Жив он и в Церкви воинствующей, в словах грозного обличения! Жив и в своем могучем завещании: „А вы, пастыри, святители, все служители алтаря, пасите верно стадо Христово! Готовьтесь дать отчет и страшитесь Небесного Царя более, нежели земного!“
Многострадальный народ русский привык смотреть на пастырей как на своих великих печальников. Пусть же, когда соберется Поместный Собор Русской Церкви, на него предстанут не только пастыри, но и миряне. Пусть они скажут в слух Собора свои печали и нужды... Пусть укажут, каких они желают изменений в церков­ной жизни. Да и у кого естественнее искать народу рус­скому дружеской помощи, братского совета и, в случае нужды, крепкой защиты? Кто к ним стоит всего ближе? Кто должен знать всего лучше их духовные нужды? Кто будет отвечать перед Богом за каждую погибшую душу? Кто?
Какое великое дело! Какая славная задача! Какая страшная ответственность!
Но что заставляло пастырей так далеко отойти от своей паствы? Как произошло, что на пастырей многие смотрят теперь только как на требоисправителей? Кто воздвиг эту страшную мертвящую стену между пасты­рем и приходом?
Ответом на эти вопросы являются данные истории. В течение многих веков во главе управления обществен­ной жизни был не уезд во главе с исправником и не во­лость во главе с писарем и волостным старшиной, а приход, и волостное правление заменял притвор храма. Здесь решались все дела. Пастыри являлись печальни­ками народа, а митрополит был „стоятелем земли Русской“. Но с течением времени святитель из советника и „отца“ князя, „судьи“ княжеских сыновей постепенно превращался в покорного и бездушного чиновника, ко­торому на слова печалования сказали: „не твое дело“, „я не меньше тебя чту Бога и Его Пречистую Матерь“. И святитель принужден был замолчать. Жизнь церковная была задушена. Даже митрополиты, эти любимые народом печальники земли Русской, стали безмолв­ными свидетелями всяческих проявлений бесправия и насилия. Вспыхивали народные волнения, но смягчить кровавую расправу было некому... Святителям грозили или ссылкой, как святителю Иоанну Златоусту, или же прямо смертью, как святителю Филиппу. Униженные и забытые, они потеряли силу, что имели прежде. <...>
Преобразователь России [Петр I] возложил на духо­венство чисто чиновнические обязанности, за малейшее уклонение от которых грозилось каторгой и вырыва­нием ноздрей. Бюрократизм при Анне Иоанновне дошел до того, что священников расстригали за служе­ние царских молебнов в ризах второго, а не первого раз­ряда. <...>
Теперь, слава Богу, эти печальные цепи спали. По воле царей русских духовенство в социальном строе получило иное положение. Но... когда оно теперь при­зывается к деятельности, оно уже становится чрезвы­чайно робким, застенчивым, боязливым.
Пора уже стряхнуть с себя вековой гнет рабства бюрократии, пора не числиться только, а быть духов­ными руководителями народа».
3 ноября 1909 года отец Василий был назначен инспектором Полтавской духовной семинарии, 20 де­кабря – цензором «Полтавских епархиальных ведомо­стей», 6 мая 1910 года Святейший Синод наградил его камилавкой.
Незадолго до приезда отца Василия в Полтаву, после того как инспектор семинарии Владимир Саввич Иль­инский уже уволился и уехал, в семинарию была на­правлена Учебным комитетом ревизия, которую проводил статский советник Федор Степанович Орнатский. В это время в семинарии обучалось 555 человек, в их числе 67 иносословных, 3 иностранца, содержав­шихся на стипендии Императорского Православного Палестинского общества, и 26 вольнослушателей – духовных и светских. 183 семинариста пользовались полным и половинным казенным содержанием, 27 – иноепархиальным, 145 – были своекоштными и пла­тили по 130 рублей в год, иносословные, кроме того, должны были платить еще по 40 рублей в год за обуче­ние. В семинарии было 12 штатных преподавателей и четыре сверхштатных, дающих уроки в соответствии с заключенными с ними контрактами. Успеваемость уче­ников по предметам была ниже среднего. В низших классах по математике и словесности неуспеваемость была 21%, а по древним языкам – 38%. Еще хуже об­стояло дело с письменными упражнениями. Более одной трети письменных упражнений во 2-м классе были неудовлетворительны, в 1-м классе таких было более половины.
«Несколько лучше упражнения учеников остальных классов, но и из них большая часть написана всё же небрежно и в логическом, и в стилистическом отноше­нии, а некоторые к тому же недостаточно грамотно, – писал Орнатский в отчете Учебному комитету. – Столь низкий уровень успехов учеников по письменным упражнениям, а отчасти и по устным ответам, особенно учеников первых двух классов, объясняется тем, что с переходом в семинарию ученикам предоставляется сравнительно большая свобода, чем какою они пользо­вались во время обучения своего в училищах, а вместе с тем и через это самое открывается для них и большая возможность к праздности, каковой и злоупотребляют наиболее расположенные к лени ученики. Неблагопри­ятно отражается на состоянии ученических успехов в низших классах семинарии и то, что правления духов­ных училищ из желания не преграждать пути к дальней­шему образованию предоставляют иногда право поступления в семинарию наряду с хорошими учени­ками и таким, которые по своим успехам не заслужи­вали бы его и которые с поступлением в семинарию являются скорее тормозом и соблазном для остальных, более усердных и подготовленных.
Мало занимаются ученики и внеклассным чтением книг. Правда, правлением вменено в обязанность пре­подавателям рекомендовать каждому по своему пред­мету книги, кои должны быть прочитаны по возмож­ности всеми учениками, и контролировать чтение их, но на деле большинство учеников совсем не читают рекомендованных им преподавателями книг, да и вообще <...> мало интересуются чтением, не исключая и книг лучших русских классиков, а если чем и интере­суются, то только произведениями новейших писателей вроде Горького, Андреева и других подобных им».
За последние девять лет ученики Полтавской духовной семинарии не раз были инициаторами и участниками массовых беспорядков. 3 ноября 1901 года, недоволь­ные инспектором, что тот поставил им низкие баллы за поведение, семинаристы потребовали, чтобы инспектор и один из его помощников были уволены и чтобы в лице уполномоченных от всех классов им было предостав­лено право присутствовать на заседаниях семинарского правления при рассмотрении ведомостей по поведению. В 1902 году беспорядки повторились с еще большей силой: почти ежедневно по вечерам и ночью с 10-го по 20 февраля семинаристы учиняли бесчинства в здании семинарии: били стекла в квартирах ректора и надзира­теля, стреляли из револьвера по окнам семинарской церкви и из оконной форточки спальни, выбрасывали лампы, открыли кран с водой и залили пол классной комнаты. В 1905 году семинаристы самовольно прекра­тили занятия, возобновившиеся затем только со второй половины 1905/1906 учебного года. В 1906 году после пасхальных каникул они устроили демонстрацию про­теста против некоторых преподавателей, напали на квартиры ректора и инспектора. В октябре 1906 года семинаристы устроили демонстрацию против препода­вателя богословия. Все зачинщики были отправлены по домам, с тем чтобы желающие продолжать образование подали затем отдельные прошения. В ноябре 1909 года в качестве протеста против неисполнения заявленных ими ранее требований семинаристы прекратили заня­тия. Причем их проступки не заносились администрацией семинарии в заведенные специально для этой цели дисциплинарные книги. В своем отчете синодальный ревизор отметил, что в семинарии имеется окончивший Киевский университет врач, которого все характери­зуют как добросовестного, но семинаристы его недо­любливают потому, что он имел практику назначать скоромный стол во время постов не всем, кто этого тре­бовал, а только действительно нуждающимся по состоя­нию здоровья, а также за то, что он с крайней осторож­ностью выдавал медицинские справки, освобождающие от экзаменов.
Ректор семинарии, архимандрит Варлаам[a], назначен­ный на эту должность в 1906 году, произвел на ревизора отрадное впечатление как умный, заботливый и энер­гичный начальник, старавшийся принимать меры для поднятия учебно-воспитательного уровня семинарии. По мнению ректора, если его усилия и не увенчались успехом, то лишь потому, что инспектор семинарии В.С. Ильинский не оказывал ему в этом содействия.
В заключении ревизор Ф.С. Орнатский писал: «Пол­тавская семинария в учебно-воспитательном отноше­нии находится в недостаточно удовлетворительном состоянии. Степень успехов учеников по устным отве­там, а еще более по письменным упражнениям – ниже среднего уровня, особенно в низших классах. Дисцип­лина расшатана. За последнее десятилетие глубоко укоренилось в учениках своеволие, не раз выражавшееся за это время в разных более или менее массовых демонст­рациях и беспорядках. Недостаточно бдителен и воспи­тательный надзор; он ограничивается наблюдением лишь за внешним поведением учеников, внутренняя же жизнь, настроение и индивидуальные особенности их остаются почти неизвестными членам инспекции».
Отец Василий приехал в Полтаву один, так как его супруга осталась в Казани, чтобы завершить курс об­учения в музыкальном училище. Она собиралась при­быть вместе с детьми к началу следующего учебного года, ожидая, что к этому времени закончится эпидемия холеры, унесшая тогда в Полтаве многие жизни. Учеб­ная и духовная жизнь в семинарии находилась в упадке, дисциплина была расшатана. Предыдущий инспектор семинарии В. С. Ильинский не верил в возможность ис­правления имеющихся недостатков и считал обидными и незаслуженными мелочные придирки к нему ректора семинарии архимандрита Варлаама, который установил за ним, как он предполагал, настоящую слежку. Всё это отравляло его служение в семинарии, и в конце концов, желая поскорее освободиться от нездоровой семинар­ской обстановки, он перешел на службу в ведомство Министерства народного просвещения. После его ухода из семинарии, 3 ноября 1909 года начались студенческие волнения, которые ни ректор, ни помощники инспек­тора не смогли прекратить, и Учебный комитет распо­рядился закрыть треть учебных классов, а всех учеников, замеченных в беспорядках, отправить по домам.
Приехав в Полтаву 25 ноября, отец Василий застал последствия бывших здесь беспорядков: в одной из квартир в здании семинарии жандармами был произведен обыск в поисках копировальной машины, на кото­рой печатались прокламации. Эконом семинарии спря­тал машину в стоящий в прихожей шкаф, и, поскольку не все помещения семинарии жандармами были обыс­каны, машину не нашли. Ректор семинарии не стал со­общать об обыске епископу Полтавскому Иоанну (Смирнову), а когда тот всё же об этом узнал и спросил, он заявил, что обыска не было.
Во время первого своего служения в семинарском храме в Полтаве отец Василий, обращаясь к семина­ристам, сказал: «Еще недалеко то время, когда воспитанники духовных семинарий горели пламенным желанием послужить Церкви Православной. Многие отказывались даже от предложения поступать в академию, неотступно прося дать им возможность сейчас же по окончании семинарии идти к народу темному и невежественному и отдать свою жизнь на его просвещение и спасение. Поступавшие в духовные академии мечтали не о том, как устроить себе уютное гнездышко и, пользуясь комфортом городской цивили­зации, создать свое жизненное благополучие, а, гуляя по аллеям академического сада, рассуждали о наилучших способах пастырского делания. <...>
Теперь не то. Как бы сговорившись, стали выдумывать разные предлоги отказа от истинного своего призвания: вместо того чтобы учиться „в надежду священства“, мечтают об университетах, политехникумах, институтах, меняя наивысшее служение в христианстве на евангельских „сел, волов и жен“ (Лк. 14: 18-20), то есть разнообразные жизненные удобства и связанные с тем привилегии. Где же и в чем коренная причина того, что много званых, а мало избранных? Изменилась ли Вечеря Господня? Может быть, вечери, предлагаемые различными новаторами, возвышеннее и лучше Вечери Господней? О, нет, возлюбленные юноши! Золотистый блеск облаков учения евангельского несравненно чище и ярче самого возвышенного человеческого учения, и не Христос изменился, а изменилось до неузнаваемости и к худшему настроение умов учащейся молодежи, ставшей чуткой и требовательной, но, увы, не к духовным запросам, а к запросам „культа плоти“. Да, действи­тельно, над старыми заветными чаяниями надменная молодежь хочет поставить надгробный памятник с соответствующей эпитафией, а нового ничего еще не приобрела, гордясь лишь своим разрушением старого. В головах сумбурные идеи без основного мировоз­зрения, в характерах – полное безволие, в сердце – слишком земные пожелания.
И вот в такое-то переходное время для духовной школы Господь... от светских юношей направил путь моей жизни... к юношам духовным, будить в них заснувшее желание пастырского делания. <...>
Но скажут, кто ты, что ставишь себе такую задачу, и что за самонадеянность браться за такое ответственное дело, когда это стремление в семинариях всероссийское? Смотри, останешься один и никто не пойдет за тобой...
Кто я? – Священник Бога Вышнего, и я не один, потому что Отец Небесный со мной; я не один, потому что Животворящая Троица покрывает меня любовью и Матерь Божья взирает на меня, вливая в измученную душу бодрость и силу. Я не один, потому что и выше меня и мои соработники объединены общей идеей пастырского делания. <...> И я верую, что в сердцах ваших горит священный огонь, которого не потушить никакой житейской буре. При свете этого факела вы сами увидите, насколько велико и обширно поприще пастырского делания. В этом убеждают нас слова Господа: жатвы много, а делателей мало (Мф. 9: 37). Смотрите на родину, как она сильно нуждается в истинных работниках-пастырях, и неужели вы окажетесь по отношению к Церкви изменниками и предателями именно в то время, когда необходимо наивысшее делание? Прислушайтесь к словам поэта:
Взгляни на ниву; пашни много,
А дня не много впереди.
Вставай же, раб ленивый Бога!
Господь велит: иди, иди![2]»
В 1910 году, еще до наступления кровавых гонений, отец Василий писал: «Силы, опасные для Церкви, пылающие враждой против нее, задавлены, но не истреблены. В сердце нашей цивилизации, которой так величается наш век, довольно заметны ростки дикости и антицерковного, антихристианского фанатизма. Восторжествуй хотя временно злая сила, принужден­ная ныне скрываться в трущобах, – от служителей Церкви потребуют отречения от самых дорогих для них заветов и им будут угрожать жесточайшие преследо­вания и кровавые казни, тягчайшие тех, которые терпели исповедники имени Христова во дни господ­ства язычества».
В Полтаве отец Василий принял активное участие в богословских чтениях, совершавшихся по благослове­нию епископа Полтавского Иоанна, при непосредствен­ном участии его викария, епископа Прилукского Георгия (Ярошевского). Первое чтение, касающееся воспитания детей, было проведено ректором семинарии архимандритом Варлаамом. Во втором чтении лектором выступил отец Василий с докладом «Бессмертие и жизнь». Тема доклада, о которой загодя было объявлено в газетах, привлекла множество слушателей, и зал Мариинской женской гимназии, где проходили чтения, был переполнен. Отец Василий говорил о понятии бессмертия в учении социализма и в христианстве, о личном бессмертии, о разумных основаниях веры в бессмертие, подмене веры в бессмертие теорией прогресса, то есть религией человечества. Он говорил о значении христианской идеи бессмертия для нравственной жизни человека, о том, что бессмертие – единственный смысл человеческой жизни. В последую­щих богословских чтениях лекторами выступали преподаватели семинарии, священники и миряне.
Отец Василий энергично выступил в защиту нравственности, которая, по его мнению, растлевалась через те или иные произведения, в частности пьесы Леонида Андреева, имевшие в то время шумный успех. В «Полтавских епархиальных ведомостях» в 1910 году была напечатана статья епископа Саратовского Гермогена (Долганева)[b], в которой критиковались пьесы Андреева «Анатэма» и «Анфиса». Поставленная в Полтаве пьеса «Анфиса» имела большой успех и шла при почти полном зале. По инициативе отца Василия собрался кружок лиц, которые выразили протест против этих постановок и направили в редакцию Полтавских губернских ведомостей пожертвования в пользу бедных детей, объявив, что они делают это вместо покупки билетов в театр на спектакли «Анатэма» и «Анфиса».
Приступив к исполнению своих обязанностей, отец Василий вскоре увидел, что в хозяйственной жизни семинарии есть упущения и даже злоупотребления, допускавшиеся экономом семинарии диаконом Григо­рием Ильчинским. Замечания, сделанные отцом Васи­лием эконому, вызвали с его стороны протест и жалобы ректору семинарии, который выразил со своей стороны недовольство, что инспектор вмешивается не в свои дела. Для архимандрита Варлаама было важно, чтобы слухи о недостатках в семинарии не вышли за ее стены и не достигли Санкт-Петербурга, что могло стать препят­ствием в его карьере. Желая знать в подробностях, что происходит в семинарии, отец ректор превратил штат ее служителей почти в сыскную полицию, однако зачастую ему доносили только то, что было выгодно эконому. Что касалось учебного дела и попечения об учащихся, то архимандрит Варлаам почти целиком отдал учебное и воспитательное дело на попечение своих подчиненных, а когда его привлекали, чтобы решить какой-либо насущный вопрос, отвечал, что он завален работой и занят. Эконом пользовался особенностями характера своего начальника и, увидев в новоприбывшем инспекторе угрозу своему положению, принял меры, чтобы от него избавиться, и стал распускать по городу нелепые, порочащие отца Василия слухи, что было сделать несложно, так как знакомых в городе, которые опровергли бы их и заступились за него, священник тогда не имел, а сам был слишком прям в ведении отношений и по временам недипломатичен.
Ректор семинарии решил воспользоваться сплет­нями, которые доносил до него эконом, добавив к ним свои собственные впечатления, полученные им после наблюдения за действиями и словами инспектора. По окончании учебного года, 25 июня 1910 года архимандрит Варлаам подал рапорт епископу Полтавскому Иоанну, выставив против отца Василия ряд серьезных обвинений и не ставя его об этом в известность. Выбранное им время для подачи рапорта было удачным, так как стало известно, что Синод предполагает перевести епископа Иоанна на другую кафедру, и, следовательно, у того не останется времени на расследование дела инспектора. Архимандрит Варлаам обвинил отца Василия в пьянстве, в неблаго­говейном поведении, в том, что он игнорировал его распоряжения, что отец Василий выставил с клироса солиста хора, студента, а вслед за ним ушел со службы и регент, тоже студент семинарии, и литургию пришлось заканчивать левому хору.
Свое донесение епископу Иоанну ректор дополнил нелепым подозрением, написав, что он считает соблазнительным проживание инспектора без жены, которая, несмотря на все уверения отца Василия, что она скоро приедет, не приехала до конца учебного года. «Слышно, и совсем не приедет», – написал он, намекая неизвестно на что. Также он поставил в вину отцу Василию неблаговидное поведение семинаристов, что они пьянствуют, играют по вечерам и ночам в карты и проигрывают все имеющиеся у них деньги. «Среди семинаристов много алкоголиков, людей больных секретными болезнями. После этого нисколько не удивительно, что они не занимались делом и плохо успевали в науках, – писал архимандрит Варлаам в рапорте правящему архиерею. – Под влиянием нездоровой атмосферы в семинарии и год учебный закончился печально: один из окончивших курс воспитанников покончил жизнь самоубийством (пове­сился в лесу), и, как открылось, он тоже заразился, начал болеть глазами и вдобавок много пил.
При этом должен добавить, что Полтавская семина­рия в истекшем учебном году была не в полном составе, за временным исключением из семинарии около двух­сот человек за беспорядки. Трудно представить себе, сколько ненормального и прискорбного сулит будущий учебный год, когда при общей расшатанности воспита­тельного дела и эти исключенные поступят в число воспитанников семинарии.
Ввиду всего вышесказанного, я и почел своим служебным долгом о печальном положении воспита­тельного дела доложить Вашему Преосвященству, с тем чтобы Вы потрудились доложить о сем Святейшему Синоду и до начала нового учебного года избавили семинарию от инспектора, священника Сокольского, заменив его человеком трезвым и работящим, ибо только при этом условии я могу почитать себя ответственным за состояние семинарии».
Для предупреждения со стороны епископа Иоанна недоуменных вопросов и желая убедить его донести жалобу до Синода без объяснения с отцом Василием, архимандрит Варлаам поехал в монастырь, где жил в то время епископ, и, прожив в монастыре несколько дней, постарался убедить епископа Иоанна в правоте написанного в рапорте. При этом архимандрит пустил слух, что уехал сам на Кавказ, чтобы таким образом предупредить могущую быть попытку инспектора встретиться с епископом и перед ним оправдаться. Интрига удалась, и собирающийся уже переезжать на другое место служения епископ Иоанн 4 июля 1910 года направил письмо председателю Учебного комитета протоиерею Димитрию Беликову с приложением рапорта архимандрита Варлаама и просьбой «принять зависящие меры к немедленному удалению из семинарии отца Сокольского и замене его вполне благонадежным лицом».
Учебный комитет пошел навстречу просьбе епископа и 14 июля 1910 года предложил перевести отца Василия преподавателем гомилетики в Тобольскую духовную семинарию, а на должность инспектора Полтавской семинарии назначить законоучителя Курского епархи­ального женского училища священника Василия Иванова. Однако во время заседаний Святейшего Синода, проходивших 5-10 августа 1910 года, Синод изменил свое решение и постановил: «переместить инспектора Полтавской духовной семинарии священника Василия Сокольского на должность преподавателя Священного Писания в Астраханскую духовную семинарию, с подчинением его особому наблюдению со стороны Преосвященного Астрахан­ского и с поручением последнему: предписать ректору Астраханской семинарии доносить Учебному комитету по полугодно о поведении священника Сокольского и об исполнении им служебных обязанностей и потребовать от названного священника, чтобы он жил вместе со своей женой».
Приехав по окончании отпуска 13 августа в Полтаву, отец Василий был немало удивлен подчеркнуто приветливым отношением к нему архимандрита Варлаама, и в особенности после того, как 16 августа до него по неофициальным путям дошло известие, что он переводится преподавателем в одну из духовных семинарий. Он обратился к отцу Варлааму с просьбой об отпуске, но тот, как бы ничего не зная, стал его успокаивать, чтобы он не волновался, так как официального известия о переводе еще не было. Из слов ректора отец Василий вполне определенно понял одно, что именно он и является виновником его перевода. Пораженный этим, он поспешил в Санкт-Петербург, чтобы узнать, за какую вину была применена к нему столь строгая мера, означавшая явное понижение по службе и значительное ухудшение его материального положения. Он хотел лично просить епископа Иоанна расследовать дело и, если нужно, провести формальное следствие. В это время епископ Иоанн уже отбыл из Петербурга в Полтаву, собираясь оттуда выехать к месту своего нового служения в Ригу, и в Петербурге отец Василий его уже не застал. В канцелярии Синода он узнал, что переводится преподавателем в Астрахань.
Оказавшись в безвыходном положении, он 20 августа написал прошение обер-прокурору Святейшего Синода: «Считая себя невиновным в совершении такого преступления по сану и должности, за каковое меня могло постичь подобное наказание, и убежденно полагая, что всё это совершилось по особому тайному докладу отца ректора семинарии, имею долг объяснить Вашему Высокопревосходительству, что подобное понижение меня по службе и совершенно неожиданно, так как ни отец ректор, ни Владыка Иоанн не делали мне ни одного замечания, и совершенно незаслуженно, так как самая ссылка происходит помимо моего желания: он от меня не запросил даже отзыва-объяснения, в чем по закону не отказано последнему каторжнику.
Как человек и как священник во всё время своего пребывания в Полтаве, если не считать некоторой нетактичности, никого не обижающей, я вел себя вполне хорошо и незазорно, что может подтвердить в любую минуту викарий Полтавской епархии, епископ Прилукский Георгий, ни на один день не выезжавший за пределы Полтавы за все восемь месяцев моего инспекторства. Его надзору была вверена семинария, и он более чем кто-либо другой знает мое поведение. <...>
Я не хочу теперь касаться... многих деталей семи­нарской жизни или личной жизни ректора; право, очень больно, что ректор действует исподтишка, интригами, бьет незаслуженно больно. Бог с ним. Но могу только просить и покорнейше прошу об одном, запросить о моей жизни и деятельности в Полтаве Преосвященного епископа Георгия, губернатора, Жандармское управ­ление или духовника семинарии, кафедрального прото­иерея, смотрителя духовного училища да, наконец, секретаря консистории И.Н. Барилова, так как данное незаслуженное и оскорбительное для меня переме­щение, несомненно, должно отразиться на моей не только служебной карьере, но и всей жизни: ужели мне изменить духовной школе, которой я безраздельно предан, и идти на страну далече!
В заключение должен сказать, что если я и допустил какие-либо нетактичности, то с чистым покаянным сердцем приму к неуклонному исполнению указания Вашего Высокопревосходительства. Но только ни в нарушении закона, ни в неустойчивости принципа, ни в стремлении интриговать и разбивать жизнь людей – я не повинен. Никакого преступления по службе не совершал. Свободное от инспекторских трудов время проводил в литературной деятельности, доказатель­ством чего служит прилагаемый перечень работ...»
В дополнение к прошению отец Василий приложил список печатных работ, которых на тот момент было у него сорок пять, из чего можно было сделать вывод, что у него вряд ли оставалось время на посторонние занятия.
21 августа отец Василий встретился с обер-прокурором Синода Сергеем Михайловичем Лукья­новым и, передав ему свое прошение, просил озна­комить его с рапортом, поданным ректором Полтавской семинарии. Прошение обер-прокурор взял с собой и велел обратиться в Учебный комитет. Не имея возмож­ности ждать, когда Учебный комитет соберется на очередное заседание, отец Василий подал докладную записку. Незаслуженное перемещение, основанное на доносе, стало для него тяжелым ударом. Он совершенно потерял сон и часами перебирал в уме восемь месяцев своей службы инспектором в Полтавской семинарии, пытаясь понять, что явилось причиной перевода. Не имея текста доноса, он старался догадаться, что в нем могло содержаться. Он восстановил в памяти буквально день за днем время служения в Полтавской семинарии, и в конце концов его догадки оказались близки к тому, что содержалось в доносе ректора и каковы были мотивы действовавших против него людей.
«Я пришел к несомненному для себя заключению, – писал отец Василий, – что в докладной записке отца ректора может быть лишь повторение только грязных сплетен, кои фабриковались на семинарском дворе агентом ректора – экономом и пускались в обращение для города. Обыкновенно бывало так. Стоит только инспектору куда-нибудь пойти, как наутро распускался самый нелепейший слух, и в городе рассказывали, что слышали с семинарского двора. Никакого значения этим сплетням я не придавал, думая, что отстанут же наконец, надоест, тем более что такая фабрикация началась лишь после Рождества, когда никакие сплетни мне не казались страшными, так как полтавская интеллигенция не познакомилась со мной лично.
Учебному комитету может показаться странным – во имя чего ректору нужно было повторять эти сплетни и даже доводить их до сведения Святейшего Синода.
Дело объясняется очень просто. Новый инспектор не ко двору пришелся. Не к семинарии, а именно ко двору. Говорю в буквальном смысле слова. Отцу ректору не понравилось, зачем инспектор интересуется хозяйствен­ными вопросами, а забывает то, что инспектор отвечает собственным жалованием за всякий хозяйственный недочет».
Изложив свои возражения на предполагаемые обвинения, отец Василий просил Учебный комитет оставить его на должности инспектора Полтавской семинарии еще на год, а уже после этого, если будут недостатки в исполнении им инспекторских обязан­ностей, перевести на другое место. Также он просил ознакомить его с докладом архимандрита Варлаама и провести следствие по делу с привлечением как его самого, так и свидетелей. В защиту отца Василия выступили викарий Полтавской епархии епископ Прилуцкий Георгий (Ярошевский), живший всё это время в Полтаве, в чьи обязанности входило наблюдение за деятельностью семинарии, духовник полтавского городского духовенства, помощники инспектора, духовенство города и полтавский губернатор граф Николай Леонидович Муравьев, который написал обер-прокурору Лукьянову: «Жизнь Полтавской духовной семинарии, нарушенная беспорядками, имевшими место в ноябре 1909 года, благодаря полнейшей неспособности бывшего инспектора семинарии Ильинского, в чем губернатор неоднократно убеждался сам, и попустительству ректора семинарии отца Варлаама, в настоящее время, благодаря прекрасной дисциплине, такту и распоряди­тельности нынешнего инспектора, магистра богословия священника Сокольского, начинает приходить в нор­мальное состояние».
Зная, что епископ Иоанн должен быть 1 сентября в Петербурге, отец Василий просил, чтобы у епископа был испрошен отзыв о времени служения отца Василия в семинарии. Обо всем этом стало известно архи­мандриту Варлааму, и, решив не отступать от уже принятого решения избавиться от инспектора, он 30 августа направил епископу Иоанну рапорт, который был доставлен тому 1 сентября, где перечислил имена свидетелей, могущих подтвердить верность указанного им в донесении. Чтобы усилить эффект своего заявления он написал: «Так как на основании этих фактов вся деятельность Сокольского в Полтаве является вопиющим соблазном для семинарии, духовенства и общества, так как наконец скандальные истории его сделались достоянием духовенства и корпораций духовно-учебных заведений соседних епархий, то во имя спасения духовной школы и для прекращения величайшего соблазна, покорнейше прошу Ваше Преосвященство ходатайствовать о немедленном переводе священника Сокольского из Полтавской семинарии. В случае же, если бы у кого-либо возникло хотя бы малейшее сомнение в справедливости приводимых мной о Сокольском фактах, то во имя защиты попранной истины почти­тельнейше прошу Ваше Преосвященство ходатайство­вать перед высшим начальством о назначении по сему делу формального следствия, поручив оное кому-либо из лиц Учебного комитета или полтавского градского духовенства». Узнав, что отец Василий ездил в Петербург хлопотать о своей реабилитации, и, желая, чтобы тот немедленно же покинул Полтаву, архимандрит Варлаам обратился к председателю Учебного комитета, чтобы священнику Василию Сокольскому теперь же был вручен указ о переводе, даже если на его место не будет подыскан другой кандидат, и, поскольку дело о переводе было приостановлено, он обратился с просьбой о содействии к одному из чиновников Синода.
15 сентября 1910 года Святейший Синод постановил оставить прежнее решение о переводе в силе и назначить отца Василия на должность преподавателя Священного Писания в Астраханскую духовную семинарию. Отец Василий переехал в Астрахань, где столкнулся с трудностями уже материального харак­тера. 1 ноября он направил в Учебный комитет проше­ние, в котором писал, что донос ректора Полтавской духовной семинарии архимандрита Варлаама является клеветой и он оказался без вины под двойным надзором и просит изменить его служебное положение. 27 ноября отец Василий направил председателю Учебного комитета, протоиерею Димитрию Беликову, телеграмму, в которой сообщил, что положение его отчаянное, жалование маленькое, квартиры нет, а цены на продукты столичные. Епископ Астраханский и Енотаевский Георгий (Орлов) дал положительную характеристику отцу Василию и поддержал его прошение об изменении его служебного положения. Принятые Учебным комитетом меры были явно чрезмерны, и 24 декабря из Комитета последовала телеграмма, что наблюдение за жизнью священника Василия Сокольского снято, но подходящего места, куда бы его можно было перевести, нет и придется ждать. 25 января 1911 года Учебный комитет в виде исклю­чения назначил ему жалованье по 2-му разряду, то есть 900 рублей в год.
В Астрахани отец Василий целиком посвятил себя преподавательской, просветительской и проповедни­ческой деятельности. Имея в душе высокое представле­ние о значении храма, богословском и высоко поэтическом содержании богослужебных текстов, а также благочестии простого русского народа, отец Василий в проповеди в астраханском кафедральном Успенском соборе сказал: «Уже не улицы многошумного торгового города, не великолепные постройки кинематографов, к коим так постыдно падки городские жители, не общественное собрание, не благотвори­тельные и все вообще вечера, но храм с его тихим и ровным мерцанием света лампад, с его благоухающим кадильным дымом, с его торжественными, чарующими и душу и сердце песнопениями наиболее располагает человека сбросить изгарь и накипь житейской суеты, оставить далеко за собой греховные своевольные мысли и вдохновиться одной мыслью о Христе. Прислушайтесь только к внутренней стороне молитв, к содержанию богослужебных песнопений, присмотритесь к тому, что окружает вас в храме... Здесь целое море небесной христианской поэзии, способной не только научить, наставить, но и утешить, подкрепить дух, мятущийся в житейском вихре, вызвать в нем чувства сердечного раскаяния, духовного мира, христианской радости и вдохновить на христианские подвиги добра и нравственного совершенства.
Взгляните на святые иконы... О чем они говорят сердцу христианина? Это целый святой мир жизни Церкви <...> живые памятники живых лиц, имена которых говорят о целом ряде богоугодных подвигов, мучений за веру, доблестного терпения, смирения и лучших христианских добродетелей. Посмотрите на богоносный русский народ, что в храме как горлица в гнезде своем; сколько слез и воздыханий, сколько радости и молитвенных воплей он изливает пред тем или иным образом! Вот святитель Николай, вот преподобный Серафим – разве эти лики святые не близки и не дороги ему? Да! Простой народ до сих пор в большинстве своем сохранил свежесть религиозного чувства в детской простоте своей веры, в непосред­ственной целости своего миросозерцания. И в связи с этим стоит его усердие к молитвенному подвигу, спо­собность ощущать своим сердцем красоты и величие церковного богослужения. Можно сказать, что религиозность народа укрепилась благодаря церковным песнопениям и молитвам. Представьте себе глухую деревушку, всю занесенную сугробами снега, где нет городских бесцельных и безумных развлечений. Здесь, в курной избе вы не услышите ни сценических арий, ни книжных рассказов, зато вам скажут молитву Господню, научат, как надо молиться Богу. Благодарение Созда­телю, русский народ в большей и основной части своего духовного организма носит в своей груди крепкое убеж­дение в том, что истинная христианская жизнь и доброе христианское просвещение возможны только под бла­годатной сенью храма Божьего с его обилием светлых впечатлений, которыми так богата его священная атмо­сфера. В этом сознании и начало, и средина, и конец решений всех вопросов, касающихся благосостояния и счастья русского народа».
«Люди новые, так называемые интеллигенты, чуж­даются храма Божия только потому, что не хотят от­даться всецело детской живой вере, которая так сильно возбуждается именно в храме Божием. Где человек наи­более будет чувствовать себя приближающимся Богу, как не на месте святе (Мф. 24: 15), где для молитвенной беседы с Богом и духовные очи его просветлеют к зре­нию судеб Божиих?! А сколько безутешного горя, неве­домых и никем не зримых слез проливается здесь, и человек как бы снова возрождается! Здесь печальный находит утешение, грешник – милостивое прощение, соблазняющийся – укрепление, унывающий – обод­рение. Здесь умягчается злое человеческое сердце, слыша песни духовные, прославляющие Христову к нам любовь, и здесь же все мы забываем греховный мир, но, вспоминая истинное наше отечество, скорбим и плачем о своем недостоинстве.
Грех, великий грех имеют на себе непосещающие храм Божий. Оттого у нас так много преступлений, обид, ненависти к ближним, что душа наша, расслабленная и немощная, лишается благодатного озарения, подаваемого в Божьем храме. Не забывайте храма Божь­его, и Бог не забудет вас! Молитесь, чтобы Он, Всеблагий, помог нам в храме рукотворенном устроять из наших сердец нерукотворенный храм Его имени, дабы и нам кланяться Богу духом и истиною».
Веря во всемирную роль православного русского на­рода, должного дать миру новые идеи, вдохнуть в изне­могающее духом западное христианство новые силы и содержание, отец Василий, разделяя в то время рели­гиозные воззрения славянофилов и Ф.М. Достоевского, мечтавших о просвещении Запада новыми, идущими из России идеями, писал: «Русская народность перестала бы более существовать и утратила бы свое место в мировой культуре, если потеряет свое специальное определение народа-богоносца, если утратит вкус и стремление к подвигу за приобретение нравственной свободы. Словом, как полк на поле брани перестает су­ществовать, лишь только он лишится своего знамени, так и русская народность потеряла бы себя, если утра­тила бы святое православие. <...> Россия в мире евро­пейском, как древний Израиль в языческом мире, должна явить лучезарную красоту православия, помочь различным народам познакомиться с православной верой и принять святое православие как единую истин­ную веру».
«Мы исповедуем, что наступит время, когда если не мы, то хотя потомки наши в силу своего действитель­ного превосходства духовного перед другими нациями, будут гордиться своим русским происхождением, что каждый из них, вызывая к себе общее уважение и лю­бовь, подобно древнему римлянину, будут величаться одним только именем славного отечества: „я – русский гражданин!“ – и русский национальный гимн „Боже, царя храни!“ будет вызывать истинную радость не только в сердцах русских, но и всех иностранцев.
Мы надеемся на это потому, что такое верование – исконно русское, древненациональное, выразившееся в искреннем народном убеждении, что Христос родился в Вифлееме, а живет в России».
В своих общественно-государственных взглядах отец Василий придерживался политического патриотизма. Немалой тогда было задачей для верующего человека быть честным зрителем истории родной страны, видя ее действительные болезни и проблемы, и одновре­менно находить пути их разрешения, учитывая недо­статки ее политического устройства. Проще было придерживаться уже объявленного властью политиче­ского курса, не подвергая его критике, – решила ли она вести войну, в которой суждено будет погибнуть мно­жеству людей, проводит ли она реформы, которые на здравый взгляд видятся вредными, и вместе с тем не проводит тех, которые кажутся нужными, – во всех этих случаях легче было ее поддержать, опираясь на сак­ральное содержание монархии. «Мир, следовательно, побеждается только Христом, – писал отец Василий, – что отлично сознавали и сознают благочестивейшие цари русские, издревле соединяя свое вступление на престол со священным коронованием и миропомаза­нием на царство, благоговейно веруя, что в день священ­ного коронования по молитвам Святой Церкви, через миропомазание на них изливаются благодатные дары Святого Духа и они получают, несомненно, особенную благодатную силу перед всеми людьми в виде особого промыслительного действия Божественной любви. Понятно поэтому, что ни одна христиански верующая душа не дерзнет и помыслить даже приравнять пома­занника Божия к обыкновенным представителям верховной власти в странах конституционных и респуб­ликанских. Над тем, кто отмечен особым и нарочитым помазанничеством, не может быть какой-либо иной человеческой власти, кроме власти одного всемогущего Бога, и все верноподданные, твердо исповедуя этот ос­новной принцип жизни Русского государства, должны заботиться лишь о точном исполнении лежащих на них государственных обязанностей».
17 марта 1911 года отец Василий направил прошение в Учебный комитет с просьбой назначить его инспекто­ром в Саратовскую духовную семинарию. Прошение рассматривалось 24 марта, но не было удовлетворено. 11 августа 1911 года Учебный комитет получил от отца Василия телеграмму, в которой он просил назначить его ректором Черниговской духовной семинарии. Из Коми­тета последовал ответ, что должность ректора Черни­говской семинарии занята, и посоветовали запастись терпением.
В Астрахани отца Василия застало время патриоти­ческого подъема в стране, время создания патриотиче­ских организаций и партий. 13 мая 1912 года собрание Русского патриотического общества постановило на­чать выпуск газеты «Русский патриот», в издании кото­рой отец Василий занял ведущее место. В обращении к читателям он писал: «Сознавая всю трудность и ответ­ственность принятого на себя долга перед русским астраханским обществом касательно защиты вековых устоев русской жизни, редакция усердно просит лиц, проникнутых идеями самодержавия, православия и на­родности, принять живейшее участие в сотрудничестве. „Русский патриот“ не преследует коммерческих целей и не имеет партийной окраски, а единственно стремится лишь к проведению в сознание общества крайней необходимости сплотиться для самозащиты от натиска разных иноплеменных и инославных лиц, преследую­щих свои узкие партийные цели. Редакция не делает никакого различия между великороссами, малороссами и белороссами и охотно будет отзываться на их народно-религиозно-патриотические запросы».
28 ноября 1912 года ректор Астраханской семинарии протоиерей Николай Летницкий подал рапорт епископу Астраханскому и Енотаевскому Феофану (Быстрову), в котором написал о ревностной службе священника Василия Сокольского, направленной на благо учащихся семинарии, его авторитете среди учащихся, особо под­черкивая, что для семинарии он явился полезным сотрудником. Протоиерей Николай просил епископа ходатайствовать перед Синодом о награждении отца Василия синодальным наперсным крестом. Епископ Феофан поддержал просьбу ректора.
С начала службы отца Василия в Астраханской семи­нарии не только преподаватели и учащиеся, но и астра­ханское общество увидело его как прекрасного про­поведника, способного пробудить от будничной спячки самосознание человека. В своих проповедях и поуче­ниях священник затрагивал животрепещущие, волную­щие общество вопросы и, привлекая данные современ­ной науки, стремился найти их разрешение в свете Евангелия. В семинарии он был инициатором и руководителем диспутов, на которых раскрывался и уяснялся идеал христианского пастыря, что было особенно акту­ально в эпоху религиозного и нравственного шатания, когда многие умы оказались плененными духом мате­риализма и меркантилизма. Отец Василий регулярно устраивал публичные лекции в епархиальной библио­теке и народной городской аудитории.
«Особенную пользу принес отец Сокольский как духовник духовной семинарии тем, что сумел развить в воспитанниках дух и желание посвятить себя самому достойному и высшему служению – перед алтарем Господним. Живописуя перед слушателями-воспитан­никами идеал пастыря Церкви и не скрывая того, что служение это в настоящее время является подвигом, отец Сокольский бегство и отказ от священства считал непростительным предательством и черной неблагодар­ностью к воспитавшей родной школе», – писали о нем Астраханские епархиальные ведомости.
В ноябре 1913 года освободилось место ректора Чер­ниговской духовной семинарии, так как занимавший эту должность архимандрит Алексий (Баженов) был хиротонисан во епископа Николаевского, викария Херсонской епархии. Епископ Черниговский Василий (Богоявленский)[c] просил на эту должность назначить священника Василия Сокольского. Он писал в Учебный комитет: «Новому ректору Черниговской семинарии предстоит трудная работа поднять вверяемое ему учеб­ное заведение как в образовательном, так и экономиче­ском отношении: уровень образования в семинарии упал до того, что из последнего выпуска ее не нашлось воспитанника, которого бы правление решилось по­слать в академию; зданию семинарии, подвал которого ежегодно весной заливается водой, грозит серьезная опасность разрушения и в недалеком будущем пред­стоит произвести осушку семинарской усадьбы путем устройства на прилегающей к ней земле специальной дамбы. Сверх того, ректор семинарии обязывается живым словом с церковной кафедры возжигать в серд­цах юных воспитанников огонь ревности к пастыр­скому служению». Епископ Василий писал, что счи­тает, что отец Василий, которого он знает более десяти лет, с достоинством может выполнить эти задачи.
20 ноября 1913 года Святейший Синод назначил отца Василия ректором Черниговской духовной семинарии с возведением его в сан протоиерея. 22 ноября в Астра­хани была получена телеграмма о назначении отца Василия ректором Черниговской семинарии. В своей прощальной речи, обращенной к воспитанникам семи­нарии, отец Василий горячо убеждал их трудиться на пользу Православной Церкви и дорогой Родины, запа­саться знаниями, пока на это есть время, еще на школь­ной скамье, чтобы, выходя в жизнь во всеоружии истинного знания, иметь возможность смело вступить в борьбу с тьмой невежества и суеверий, царящих среди простого народа, а также с модными, но по существу старыми взглядами и убеждениями так называемого образованного общества.
Преподаватели семинарии, желая провести с отцом Василием последние часы перед его отъездом, собрались в квартире ректора, протоиерея Николая Летницкого, где от лица преподавателей отцу Василию на молитвен­ную память был подарен наперсный позолоченный серебряный крест.
27 ноября состоялось прощание отца Василия с уче­никами и сослуживцами 2-й мужской гимназии, где он был законоучителем. После молебна он поблагодарил сослуживцев за их сердечное товарищеское к нему от­ношение, а гимназистов – за добросовестное отноше­ние к делу – учебным занятиям, и в особенности к изучению Закона Божия. В тот же день вечером почти все ученики духовной семинарии и 2-й мужской гимна­зии и знакомые отца Василия проводили его до поезда, в котором он уезжал на место своего нового служения.
Став руководителем учебного заведения, отец Васи­лий сразу же поставил перед учащимися задачу получе­ния ими не только теоретических знаний, но еще при обучении в семинарии приобретения и опыта практи­ческого. «Вы, семинаристы, как юноши духовные по своему происхождению, имеете и духовное назначение быть духовными руководителями той паствы, с которой вас обручит благодать Святого Духа. Вступив в эти семинарские стены, юноша должен всегда памятовать, что ни он, ни его жизнь не принадлежит больше ему; он должен работать и существовать для великого Божьего дела. Но, чтобы с успехом выполнить это важное на­значение, он должен предварительно сам получить вы­сокое религиозно-нравственное воспитание, сам должен сделаться совершенным, ко всякому доброму делу приготовлен (2 Тим. 3: 17).
Как же достигнуть нам, спросите вы, такого состоя­ния? Перенесемся мыслью нашей в дома ваших отцов, где вы провели великие дни святок, и посмотрим, что вы предпринимали, чтобы никто не пренебрегал юностью вашей? Учили ли вы в доступной вам мере и жизнью, и словом окружающих вас людей? Заботились ли о том, чтобы проявить дух любви к обездоленному, страждущему брату? Посетили ли хоть раз хату скорбя­щего крестьянина? Познакомились ли с тем, во что он верит? Соблюли ли духовную и телесную чистоту? Совесть ваша подскажет вам, что вы об этом ни разу и не вспомнили, между тем как ваша алчущая душа и светлый по природе ум остались без живого деятель­ного развития и укрепления в себе надлежащего образа жизни», – сказал он, обращаясь к учащимся.
В Чернигове протоиерей Василий активно участво­вал в деятельности Братства святого Михаила, князя Черниговского. Вместе с епископом Новгород-Север­ским Пахомием (Кедровым) он был товарищем предсе­дателя епархиального совета, который возглавлял епископ Черниговский Василий, членом Епархиального миссионерского совета Братства святого Михаила, который возглавил епископ Пахомий, председателем Религиозно-философского общества при Братстве, чле­ном Церковно-археологической комиссии при Черни­говском епархиальном древлехранилище, председа­телем по заведованию практической школой детского сельскохозяйственного труда.
О деятельности Религиозно-философского общества отец Василий писал: «„Чем живет и что делает рели­гиозно-философское общество при Братстве святого Михаила, князя Черниговского?“ – вот вопрос, кото­рый очень часто задают членам лица, незнакомые с дея­тельностью Общества.
Реорганизованное из комитета для научных чтений, Общество занято не только тем, чтобы время от вре­мени давать ту или иную лекцию без всякой связи и последовательности, а главным образом обращает вни­мание на собственное саморазвитие и наряду с тем на ознакомление черниговской интеллигенции с тем или иным религиозно-философским вопросом (разумеется, в его правильном освещении) касательно жизни Церкви, православия и государства. Все вопросы, так или иначе волнующие общество, подробно разбираются Обществом, но, конечно, в закрытом заседании без прав передачи тех или иных мнений в печати. Та сторона дела (и, надо сказать, наиболее интересная), когда вопросы религиозно-философские решаются и разбираются не догматически, а с возможно доступной человеческому мышлению точки зрения и с координированием вопро­сов из области истории религии и философии, есте­ственно, остается для широкой публики в тени, но для членов Общества – эти вопросы составляют что-то особо драгоценное, заставляющее жить всеми силами духа и ума, когда жгучесть вопроса достигает до послед­него нейрона человеческого психоорганизма. Надо самому быть членом Общества, чтобы понимать это. <...> Конечно, для широкой публики более доступно Общество для наблюдения в тех публичных лекциях, которые предлагаются от имени Общества. Здесь мы усматриваем, что подбор лекций делается самый тща­тельный и не случайный, конечно за немногими, как это и везде бывает, исключениями. Общество, поставившее себе целью ознакомление с текущими, выдвигаемыми жизнью религиозно-философскими вопросами, всегда немедленно отзывалось на них в публичных лекциях.
В этом нетрудно убедиться. Стоит лишь заглянуть в печатные отчеты Общества. Здесь мы видим совер­шенно наглядно, как и какими лекциями Общество от­зывалось на текущей момент. Начинается ужасная война – Общество выступает с целым рядом лекций по данному вопросу, таковы: „Борьба славян и немцев“, „Война с философской точки зрения“, „Оправдание войны“, „Французы и немцы“ и наконец, как обобщение всех лекций о войне, – „Святитель Иосиф Астраханский“, и издает от имени Братства соответствующий народный листок о жизни и мучениях святителя.
Появляется увлечение спиритизмом и неомистициз­мом – Общество отвечает на это двумя разнородными лекциями, направленными к одной и той же цели. Оно дает лекции – „Природа – учительница жизни“ и „Свет веры и тайна разума“.
Однако Общество не забывает и своих прямых задач. Для развития среди черниговской интеллигенции инте­реса в религиозно-философском смысле оно ставит строго научные лекции: „О ценности жизни“ и „Бес­смертие и жизнь“. К такому же типу лекций относятся и лекции на темы „Верить – жить“ и „За счастье детей“, и особенно последняя лекция „Сознание и бессозна­тельное в психике и в жизни“».
Братство святого Михаила активно занималось про­светительской и благотворительной деятельностью; в 1912 году им и другими братствами Черниговской губернии было собрано 70 вагонов хлеба, сухарей и зерна для пострадавшего от неурожая населения вос­точных губерний. «Братство, – писал отец Василий, – заводит читальни, выписывает брошюры и листки; заботится о школе; ведет борьбу с пьянством, скверно­словием, воровством, разгулом молодежи и заводит кооперации, благотворительные заведения; правит до­роги, где в этом есть неотложная нужда; заботится о распространении в народе необходимых для охраны на­родного здравия сведений и тому подобное. Каждое Братство находится под председательством местного священника, но остальные члены совета Братства изби­раются самими братчиками. Десять-пятнадцать братств, составляющих благочиние, избирают двух лиц (одно светское, другое духовное) из своего состава в совет уездного отделения братств, а уездные отделения нахо­дятся в постоянном общении с центральным советом Братства святого Михаила в Чернигове».
В 1915 году отец Василий прочел курс лекций по богословию на сельскохозяйственных курсах при Васильевском женском училище. «Основная задача лек­ций, – писал он, – дать слушательницам курсов цельное и связное христиански-православное мировоззрение и показать, что богословие не игнорирует ни данных науки, ни идущих от ее представителей возражений и дает на них свои ответы, пользуясь тем же оружием, которым оперирует сама наука».
10 февраля 1915 года была образована Комиссия по празднованию 900-летия со дня кончины святого равно­апостольного князя Владимира, ее председателем был назначен отец Василий; Комиссия занялась написанием и изданием брошюр и листков о святом князе Влади­мире и организацией торжества. Протоиерей Василий организовал крестный ход с чудотворной Черниговской иконой Божией Матери в Филаретовский скит, находив­шийся в пятидесяти верстах от Чернигова, в котором участвовали воспитанники семинарии. «Кто участвовал в этом паломничестве, – писал он, – тот навсегда запомнил, как высокоторжественно было это святое путешествие, тому знакомы и те сладостные ощущения сердца, те минуты святого восторга, которые захватывали всё существо человека, тот воочию видел и вели­кую пользу подобного паломничества для православ­ного русского люда».
Чтобы отвлечь христиан от соблазнительного время­провождения в дни Великого поста, в зале епархиаль­ного дома имени императора Николая II вечером по воскресеньям служились торжественные вечерни, кото­рые возглавлял епископ Василий в сослужении протоие­рея Василия, семинарского духовенства, членов Братства и духовенства города. После вечерни членами пастыр­ского проповеднического кружка духовной семинарии проводились беседы.
Во время Первой мировой войны епархиальный совет Братства столкнулся с трагическим положением беженцев, которые в 1916 году наводнили Чернигов­скую губернию. «Самым жгучим вопросом времени, – писал отец Василий, – явилась помощь беженцам. Живой рекой текла эта человеческая масса с родных, насиженных мест, разоренных войной. Изнуренные, голодные, больные и полуумирающие, шли они, неся свой крест, крест страдания за Отечество. Шли, надеясь, что здесь, куда не доходит грохот орудий, родные по духу братья и сестры дадут им помощь, отдых от труд­ного пути, утолят их голод. <...> С момента появления первых беженцев в Чернигове епархиальный совет стал оказывать им помощь. <...> В конце июля стали прибы­вать в Чернигов целые тысячи и десятки тысяч несчаст­ных жертв войны. Город переполнился, а они всё прибывали и прибывали. Больше беднота, неимущая почти никаких средств к существованию, нуждающаяся в немедленной помощи. Имея готовые помещения – два странноприимных дома, епархиальный совет Брат­ства предоставил их нуждающимся. <...> На общем пастырском собрании, состоявшемся 30 июня под пред­седательством ректора семинарии, решено было в пер­вый же воскресный день совершить, с благословения его Преосвященства, во всех церквях города особые мо­лебные пения „об умножении любви“ с произнесением поучений, призывающих всех православных христиан откликнуться на помощь беженцам. Самую помощь ре­шено обратить на удовлетворение как материальных, так и духовных нужд беженцев. В этих целях настояте­лям приходских братств предложено организовать по приходам сбор в пользу беженцев деньгами, продук­тами и бельем. Кроме того, для питания беженцев решено открыть на средства Братства, кафедрального сбора и на пожертвования от церквей дешевую столовую, с отпуском из нее горячей пищи бедным беженцам со­вершенно бесплатно, а состоятельным за небольшую плату.
Для удовлетворения духовных нужд беженцев ре­шено в дни прибытия беженцев выезжать священникам и причтам городских церквей по очереди на вокзал же­лезной дороги, имея с собой Святые Дары для напут­ствия больных и умирающих, а также совершать всенощ­ные бдения и молебны в бараках, в которых размещены беженцы. Равным образом решено вменить приходским братствам в обязанность оказывать беженцам всяческое содействие по поиску работы, определению их детей в учебные заведения и так далее».
6 августа после Божественной литургии была от­крыта благотворительная столовая для беженцев, и в этот же день она была освящена епископом Чернигов­ским Василием. Глубокой осенью отхлынувшая было толпа беженцев снова появилась в окрестностях Черни­гова. Беженцы поселились в бараках и в палатках под открытым небом, и под Черниговом вырос огромный лагерь, по своему населению почти равный населению города. Пастыри ежедневно посещали его, совершая мо­лебны, служа акафисты, произнося поучения. Тех, кому недоставало места в бараках, члены епархиального со­вета селили в братском странноприимном доме. Воз­главляемый протоиереем Василием епархиальный совет организовал помощь находившимся в плену русским воинам, собирая и отправляя в лагеря деньги, белье, одежду и обувь для военнопленных.
После Февральской революции гражданские власти Чернигова стали требовать удаления архиепископа Васи­лия из города как реакционного деятеля, вместе с ним они потребовали увольнения и его ближайшего помощ­ника, священника Василия Сокольского. 26-28 марта 1917 года председатель Черниговского губернского исполнительного комитета общественных организаций Илья Людвигович Шраг направил обер-прокурору Свя­тейшего Синода В.Н. Львову[d] телеграмму следующего со­держания: «Некоторая часть духовенства Черниговской губернии ведет усиленную пропаганду против нового строя в проповедях и другими способами. Безусловно необходимо удаление епископа Василия и ректора семи­нарии Сокольского»[3].
26 марта архиепископ Василий был арестован и 29 марта отправлен в Петроград, куда прибыл 31 марта и в тот же день, по записке министра юстиции А.Ф. Ке­ренского, заключен под домашний арест. 5 апреля от И.Л. Шрага последовала новая телеграмма: «Губернский исполнительный комитет в видах общего спокойствия просит передать управление делами епархии епископу Пахомию [(Кедрову)]. Крайне необходимо удаление ректора семинарии протоиерея Сокольского, как вно­сящего разлад в духовную среду». Послушный всем светским властям председатель Учебного комитета архиепископ Сергий (Страгородский) на следующий же день вынес решение об увольнении протоиерея Василия от должности ректора семинарии. 26 апреля Синод постановил: согласно предложению Учебного комитета считать уволенным протоиерея Василия с должности ректора с 6 апреля 1917 года.
В 1917 году отец Василий перешел в ведомство протопресвитера военного и морского духовенства и был назначен настоятелем крепостного собора Владимирской иконы Божией Матери в городе Кронштадте. Закончилась многовековая история Российской импе­рии с ее достоинствами и недостатками, предстояло искать путь к церковному созиданию в новой полити­ческой реальности. Размышляя над происходящим перед его глазами, отец Василий писал: «Русская цер­ковно-общественная жизнь переживает период небы­валого оживления. Об этом свидетельствуют целый ряд епархиальных съездов, всероссийский съезд духовен­ства и мирян, наконец Всероссийский Поместный Собор. С руководящих и мертвящих верхов церковной жизни центр тяжести явно переносится на всё тело цер­ковное, оцепеневшее от долгого бездействия. Весь орга­низм Церкви призывается принять участие в творчестве религиозной жизни. Этого момента давно уже и с на­пряжением ждали все, для кого было ясным, что дух жизни отлетел от старой церковной организации, пле­ненной государству прежнего строя. Вот почему так ра­достно пронесся по всей России клич религиозного обновления после того, как стало ясным, что пали в лице самодержавного государственного строя оковы, стеснявшие непринужденное развитие религиозной жизни и ставившие последнюю на принципиально лож­ный путь.
Было бы, однако же, в высшей степени ошибочным смешивать оживление церковно-общественной жизни в России с религиозным обновлением, как это иногда делается. Церковно-общественная жизнь в России сло­жилась в значительной степени по образцу гражданской жизни: то же самовластие вверху, та же иерархическая лестница властей и то же бесправие внизу. Падение самодержавного строя в государстве не могло не отра­зиться и на церковно-общественной жизни ослабле­нием режима сверху. Попытки ликвидировать все формы этого режима в области церковной жизни и соз­дали церковно-общественное оживление, которое по местам характеризуют как религиозное. Миряне пы­таются освободиться от стесняющей их власти иерар­хии, низшие члены последней – псаломщики и диаконы от порабощения пресвитерам, эти последние от стесняющей зависимости от епископов <...>. В такого рода освободительных стремлениях преобладающую роль играет, конечно, естественное чувство отвращения от насилия, где бы последнее ни имело место. Но квали­фицировать эти стремления как религиозные нельзя уже потому, что они мыслимы и при наличности анти­религиозных целей. <...>
Не следует утешать себя голым соображением, что, освобождаясь от стесняющих ее пут, Церковь вступает на путь обновления и возрождения религиозной жизни. Религиозная жизнь народа, так же как и жизнь граждан­ская, не может наладиться сама по себе: она нуждается в продолжительной организации и воспитании. В зави­симости от того, насколько умелой и отвечающей рели­гиозной психологии народа окажется эта организация, будут находиться и судьбы религиозного обновления на Руси. Задача такой организации в высшей степени гро­мадна и ответственна. И она-то во весь рост и должна выступить в настоящие дни перед лицом Всероссий­ского Поместного Собора. Являясь мозгом и сердцем церковной жизни России, он должен подготовить и соз­дать условия, при которых церковно-общественное оживление направилось бы на путь религиозного обновления русской жизни».
Все проявления религиозной жизни тогда указывали на духовный кризис, состояние если не предсмертное, то очень близкое к нему. «Профессионализм церковных учреждений и едва ли не с ним связанное разменивание религиозного подвига на всевозможные эстетические эффекты богослужения составляют один из важнейших признаков, свидетельствующих об упадке религиозно­сти даже в сфере собственно церковной жизни, – писал отец Василий. – Громадное количество обнаружений религиозной жизни в Церкви, если присмотреться к ним со стороны, поражают своей безжизненностью, своим показным, поверхностным характером. Они не возникают непосредственно из творческих глубин религиозного духа, а нарочито придумываются, подражательно воспроизводятся. Нет живого творчества, нет вдохновения, но есть старательное копирование образ­цов. Стало как-то уж правилом, что без образца, без предписания мы не можем двинуться шагу вперед. Для всякого нового случая в настоящем мы старательно ищем прецедента в далеком прошлом, хотя бы конкрет­ные условия жизни настоящего времени самым радикальным образом изменились по сравнению с прош­лым. Это ли не бессилие религиозного духа?
Как часто в самых животрепещущих случаях народ­ной жизни на вопрос прихожан, как бы можно было церковно отозваться на эти случаи, батюшка в полном недоумении и растерянности отвечает: „Не знаю, рас­поряжения никакого не поступало еще“. Распоряжение с течением времени придет конечно, но жизненный ин­терес к событию, на которое предположено было ото­зваться религиозно, уже иссяк, непосредственный религиозный порыв ослабел, и религиозное „действо“, совершаемое по предписанию, получает характер мертворожденного, искусственно устроенного проявления религиозности. <...>
Так, словно парализованное чьей-то злой силой, ле­жало тело церковное в течение столетий, не имея воз­можности двинуть ни одним своим членом. Мимо Церкви проносилась бурная и тревожная жизнь, сменя­лись события величайшей важности, она же, застывшая в своей жизнедеятельности, только повторяла слова и действия давно минувших эпох. Живые возбуждения окружающего вызывали в ней отклик не сами по себе, а только по аналогии с давно прошедшими и по суще­ству на них совершенно непохожими событиями. Церковь вся унеслась в прошедшее, в нем жила, им вдохновлялась, как будто не замечая конкретных форм и особенностей современной ей жизни. Она религиозно отмечала уже не существующее прошлое, но не умела по религиозному реагировать на настоящее с его конкрет­ными особенностями. Она, как художник-подражатель, вдохновлялась только уже готовыми образцами религиоз­ного чувства и действия, но не научилась творить рели­гиозно сама. Потому-то ее религиозность и была безжизненна, что при всем ее внутреннем напряжении она была рассчитана на далекое прошлое и не применя­лась к настоящему. В религиозной романтике, в религиоз­ном эстетизме Церковь обнаруживала подчас много силы, но к религиозному реализму она была почти неспособна, словно параличный больной. Способность религиозно реагировать на реальные факты и события настоящего в ней постепенно отмирала и атрофировалась. И казалось со стороны, что в лице Церкви мы имеем не живую рели­гиозную организацию, а какой-то археологический оста­ток старины, уже потерявший живые нити сопри­косновения с настоящим, но еще тщательно сохраняемый и оберегаемый во всей своей неприкосновенности. <...>
Разумеется, нет и нужды разъяснять, что это рели­гиозное бессилие и явилось естественным результатом порабощения Церкви государству и что ссылка в оправ­дание господствующего направления религиозной жизни на евангельские слова о Царстве Христовом не от мира сего является только грубым софизмом, в ко­тором различие двух направлений жизни – нерели­гиозного („мир сей“) и религиозного („Царство Мое“) подменяется произвольным допущением, что мир и жизнь принципиально враждебны религии и что рели­гия может осуществляться только вне мира вообще.
Важно, однако же, отметить, что в процессе такого разобщения религиозности с миром, не только увядала, делаясь безжизненной, религия, но и сама жизнь вырас­тала и развивалась, не имея на себе (по крайней мере снаружи) печати религиозности. Она выросла как „безрелигиозная“, развивалась в противовес религии, вопреки ей. Формально она не имела на себе религиоз­ного освящения. Лучшие плоды этой жизни – культура, наука, общественно-политическая жизнь – вырастали не согретые или только косвенно освещенные светом и теплом религиозности, искусственно задержанной в своем развитии. Отсюда их уродливые формы, с кото­рыми неправильно направленная религиозность пыта­ется бороться, забывая, что ей следует только осветить их своим живительным светом, снизойти в это царство мира, которого она доселе чуждалась и которое именно поэтому и стало безрелигиозным, в свою очередь лишив религию жизненности».
14 мая 1922 года протоиерей Василий был назначен служить в Благовещенскую церковь на Васильевском ост­рове в Петрограде. Оказавшись лицом к лицу с гоните­лями, когда все государственные подпорки, от которых было больше вреда, нежели пользы, разрушились, отец Василий встал на путь, которого только и желали его душа и сердце – быть со Христом в Его Церкви, и если пришло время гонений, то, значит, быть исповедником, путь, на который уже вступали многие из его собратий – мучениколюбец и подражатель подвигу древних митрополит Петроградский Вениамин (Казанский) и его сотрудники.
После того как 17 мая 1922 года канцелярия патри­арха Тихона была передана обновленцам (что те интер­претировали как передачу им церковной власти) и было ими создано Высшее церковное управление, представи­тель обновленцев, протоиерей Александр Введенский, отправился к митрополиту Петроградскому Вениамину с требованием передать ВЦУ церковную власть в Петро­граде. Митрополит Вениамин отказал протоиерею Александру, а его требование квалифицировал как рас­кол и 28 мая запретил его в священнослужении вместе с петроградскими священниками – Владимиром Красницким и Евгением Белковым.
31 мая ОГПУ распорядилось заключить патриарха Тихона под домашний арест, и на следующий день, 1 июня, митрополит Вениамин был арестован вместе со своими ближайшими сотрудниками – священнослужи­телями и мирянами. ОГПУ приступило к разгрому иерархии Русской Православной Церкви с помощью созданной им организации обновленцев. Обещаниями и угрозами обновленцы принуждали православных свя­щенников подчиниться, а тех, кто отказывался, при по­мощи карательных органов отправляли в ссылки и лагеря. В тот же день, что и митрополит Вениамин, был арестован епископ Петергофский, викарий Петроград­ской епархии, Николай (Ярушевич). Оказавшись в за­ключении, он признал созданное ОГПУ обновленческое ВЦУ и через несколько дней, 7 июня, был освобожден под подписку о невыезде из города. 13 сентября заведен­ное на него дело было прекращено.
Всецело поддержанные советской властью, обнов­ленцы не оставляли настойчивых попыток подчинить себе православные приходы в Петрограде. В тех слу­чаях, когда православные от такого подчинения отка­зывались, они от лица захватившего церковную власть в Петрограде обновленческого архиепископа Николая Соболева направляли доносы в Петроградский испол­ком, обвиняя в них православных в контрреволюцион­ной деятельности, а также в том, что те продолжают поминать за богослужением арестованного митропо­лита Вениамина и отказываются поминать архиепи­скопа Николая Соболева и ведут пропаганду против «Живой церкви». Обновленцы считали, что такую про­паганду ведет в Благовещенском храме на Васильевском острове и протоиерей Василий Сокольский, и просили представителей власти «закрыть все приходские советы при церквях города Петрограда и его окрестностей. Перерегистрировать все двадцатки, причем предвари­тельно на каждом о сем заявлении должна быть реко­мендация Петроградского епархиального управления[e].
В... бунтующих приходах применить к вдохновителям беспорядка и волнений строгие меры для примера прочим».
После освобождения из заключения епископ Петер­гофский Николай присоединился к патриаршей Церкви, возглавив в Петрограде православные приходы, и 28 ок­тября 1922 года обновленческое ВЦУ распорядилось уволить его на покой. Епископ Николай распоряжению не подчинился и возглавил православных под именем «Петроградской автокефалии».
ОГПУ установило над петроградскими священни­ками наблюдение, собирая информацию через осведо­мителей, которые произвольно интерпретировали события в доносах, подаваемых ими в ОГПУ. «В послед­нее время автокефалисты особенно энергично начали свою работу, – сообщалось в одном из доносов. – На нелегальных собраниях у Сокольского решают методы работы. На рождественских святках ходят по приходам, агитируют против обновленческого движения и совет­ской власти. Своим единомышленникам говорят, что, борясь с обновленцами, они борются с советской властью, и если обновленческое движение победит, то наши надежды о перемене власти или погибнут навсе­гда, или будут отсрочены на несравненно долгое время. Обновленческое движение – это есть борьба против нас и за советскую власть».
«В целях ликвидации так называемого автокефаль­ного движения в Петрограде, под которым кроется реакционное церковное движение на политической под­кладке, – писал 17 января 1923 года уполномоченный ВЦУ протоиерей Александр Боярский, – ПЕУ еще раз извещает, что оно снимает всякую ответственность за явно контрреволюционную деятельность следующих лиц из духовенства Петрограда». И далее перечисля­лись имена, и среди них и имя протоиерея Василия Сокольского.
«Главой организации и ее знаменем является епископ Николай (Ярушевич) и его сподвижники, – писалось 5 февраля в документе ОГПУ, – в некоторых случаях являющиеся еще сильнее его, это Сокольский, Беляев, Ивановский и Тихомиров».
9 февраля уполномоченный 1 отделения секретного Петроградского городского отдела ОГПУ Иван Георгие­вич Коршунов выписал постановление об аресте епи­скопа Николая (Ярушевича), протоиерея Василия Сокольского, священника церкви при экспедиции заго­товления государственных бумаг протоиерея Петра Ивановского, священника Никольского морского собора протоиерея Александра Беляева и священника Благовещенской церкви Иоанна Тихомирова.
Допросив на следующий день отца Василия, следова­тель Коршунов написал, что священник обвиняется в том, что, «будучи настоятелем Благовещенской церкви, что на Васильевском острове в городе Петрограде, вел среди верующих антисоветскую агитацию и позволял устраивать у себя в квартире епископу Ярушевичу неразрешенные собрания, целью которых было помочь международной буржуазии в борьбе с советской властью».
30 марта 1923 года внесудебный, по существу, орган советской власти – Комиссия НКВД по администра­тивным высылкам постановила сослать протоиереев Василия Сокольского и Иоанна Тихомирова в Тюмень, остальных – в Зырянскую область. Епископ Николай после приговора был этапирован в Москву в Бутырскую тюрьму. 2 мая он обратился к главе обновленческого раскола протоиерею Александру Введенскому с прось­бой взять его на поруки, так как он давно и безогово­рочно признает обновленческое ВЦУ. Но сотрудники ОГПУ, памятуя уже раз нарушенное им обязательство, не стали изменять приговор.
Отбывать ссылку отец Василий был отправлен в город Березов Тобольского округа. В 1929 году он был вновь арестован по обвинению в борьбе с обновлен­цами и приговорен к трем годам ссылки. На этот раз он был сослан в село Чекуево Онежского уезда. В ссылке отец Василий почти потерял зрение. По окончании ее в 1932 году он поселился с женой Марией Николаевной и сыновьями в Петрограде и был направлен в храм апо­стола Матфия. Но недолго ему пришлось здесь прослу­жить. Советская власть вела ожесточенную войну с Богом и Церковью. В 1932 году храм апостола Матфия был закрыт и вскоре взорван, и протоиерей Василий перешел служить в храм Ватопедской (Афонской) иконы Божией Матери, находившийся в упраздненном властями Воскресенском Новодевичьем монастыре.
7 марта 1935 года отец Василий снова был арестован. На следующий день после его ареста секретарь епархи­ального совета написал справку, в которой говорилось, что священник увольняется за штат «ввиду установле­ния новых штатов священнослужителей при церквях епархии».
В заключении отец Василий показал себя самоотвер­женным и мужественным исповедником Христовым, сохранившим благодушие во время самых тяжких испытаний, спокойным и благоразумным в ответах.
После ареста тюремный врач констатировал у него почти полную потерю зрения на оба глаза, сделав за­ключение, что к труду священник негоден, однако «сле­довать этапом может, но не пешком».
На следующий день следователь НКВД Арзамасцев допросил отца Василия.
– Скажите, к какому церковному течению вы при­надлежите? – спросил он.
– К Московской патриархии, возглавляемой митро­политом Сергием, – ответил священник.
– Скажите о вашем круге знакомых.
– Слишком ограниченный, только свое духовенство Новодевичьего монастыря.
– Скажите, как часто вы собираетесь вместе и где?
– Собираемся только на кладбище и в церкви во время службы и при исполнении церковных обязанно­стей.
– У кого вы бываете и кто у вас бывает на квартире?
– В гостях ни у кого не бываю, и у меня также никто не бывает, за исключением единственного раза, когда в день именин, 30 января по старому стилю 1935 года, у меня на квартире были на недолгое время Рожковский и Боголюбов, оба священники, – ответил отец Василий, назвав тех, кто служил вместе с ним в храме Ватопедской иконы Божией Матери.
– У кого на квартире проводили церковные обряды и службы?
– Служб нигде не совершал в течение последних двух лет; треб на дому не совершал, за исключением от­певания одной старушки, но адреса и имени ее не помню.
– Кому вы и ваши знакомые священники преподаете Закон Божий?
– Сам никому не преподаю, преподают ли другие священники, не знаю.
– Кого вы знаете из бывших дворян, помещиков и офицеров и так далее?
– Как раньше, так и теперь я в этих кругах не вра­щался и никого не знаю.
– Каковы ваши политические убеждения?
– Я беспартийный и в политические дела по своему убеждению не могу вмешиваться; единственно, с чем я не согласен, это с отрицанием коммунистами бытия Бога, бессмертия души и нравственной ответственности за гробом, что я, как и прочие священники, не скрываю от лиц, обращающихся ко мне за разрешением этих вопросов.
В тот же день сотрудник НКВД Арзамасцев, ведший дело отца Василия, составил заключение. «Является со­циально опасным элементом и ведет антисоветскую агитацию, – написал он. – Сторонник тихоновщины, имеет связь исключительно с духовенством, как с рабо­тающим с ним в одной церкви, так и в других».
Арзамасцев сразу же предложил и приговор, в кото­ром, как в зеркале, отразилась вся жестокость комму­нистической власти: «Сокольского Василия Петровича как социально-опасного элемента, ведущего антисовет­скую агитацию, его жену Марию Николаевну, домохо­зяйку, сыновей Валентина Васильевича, работает монтером на фабрике „Скороход“, Владимира Василь­евича, работает монтером на заводе „Ильича“, и Андрея Васильевича, безработного, выслать в Тургай сроком на 5 лет».
Уже на другой день, 9 марта 1935 года, Особое Сове­щание при НКВД СССР приговорило протоиерея Васи­лия и членов его семьи к пяти годам ссылки, которую они были отправлены отбывать в город Атбасар Кара­гандинской области. В ссылку отправиться было велено не позже 18 марта. 12 марта отец Василий подписал формальное оповещение, что ознакомлен с приговором и что в день прибытия в Атбасар обязуется явиться в местный орган НКВД для регистрации.
Приехав вместе с семьей на место ссылки, отец Васи­лий столкнулся с крайне тяжелыми здесь условиями жизни и 28 мая написал властям, что просит разрешить ему с семьей выехать из Атбасара, выбрав себе место­жительство в другом населенном пункте, где будет раз­решено советской властью. В этой просьбе отцу Василию было отказано. Тогда сыновья священника на­писали жалобы от себя, прося изменить неправосудный приговор. В конце концов, 10 августа 1936 года Особое Совещание при НКВД СССР отменило приговор, поста­новив лишить священника права проживания в пятнад­цати населенных пунктах, но с места ссылки ему по каким-то причинам уехать не удалось.
Летом 1937 года в стране начались массовые аресты, и 8 августа протоиерей Василий снова был арестован. Сотрудники УНКВД по Северо-Казахстанской области заключили его в Атбасарскую тюрьму. Священника об­винили «в проведении среди населения контрреволю­ционной агитации пораженческо-клеветнического характера и в непрекращении выполнения религиозных обрядов». 13 августа отец Василий был допрошен.
Отвечая на вопросы следователя, он сказал четко и ясно: «Никакой контрреволюционной деятельности я не вел и не занимался. Поставленные вопросы признаю ложью. Показывать отказываюсь. Больше по существу дела показать ничего не могу».
5 сентября 1937 года тройка УНКВД по Северо-­Казахстанской области приговорила протоиерея Васи­лия Сокольского к расстрелу; он был расстрелян 10 сен­тября и погребен в безвестной могиле.
Задолго до наступления времени исповедничества отец Василий писал: «Плодом добровольного несения креста является обещанный Христом Спасителем покой духа (Мф. 11: 29). Ясно всматриваясь в надзвездный мир и чувствуя сердцем свою связь с Господом Иисусом, но­ситель креста Христова не только не боится страданий, но даже радуется им, видя в них знамение благоволения Божия, залог вечного воздаяния и вожделенное уподоб­ление Самому Господу Иисусу пострадавшему. Христи­анские мученики чувствовали себя счастливыми и блаженными даже в тот самый момент, когда они стояли лицом к лицу перед страшной смертью и перед откры­той пастью разъяренных зверей. У них была только одна мысль – достигнуть Христа. „Я пшеница Божия, – писал священномученик Игнатий Богоносец[4], – пусть измелют меня зубы зверей, чтобы я сделался чистым хлебом Христовым... ничто не удержит меня прийти к Иисусу Христу. Огонь и крест, толпы зверей, рассече­ния, расторжения, раздробления костей, отсечение чле­нов, сокрушение всего тела, лютые муки диавола придут на меня, – только бы достигнуть мне Христа“»[5].
Память священномученика Василия Сокольского совершается 28 августа / 10 сентября.
 
Архимандрит Дамаскин (Орловский)
 
Библиография
 
Архив УФСБ РФ по Санкт-Петербургской обл. Д. П-90575;
Архив Комитета Национальной Безопасности Республики Казахстан. Д. 2220.
Феодосий (Алмазов), архимандрит. Мои воспоминания: Записки соловецкого узника. М., 1997. С. 60-61, 201;
Синодик СПб епархии. С. 105.
Сокольский Василий, протоиерей, священномученик. Духовное наследие священномученика протоиерея Василия Сокольского : [Собр. соч. в 3 т.] : Том 1 : Евангельский идеал христианского пастыря; [ред.-сост. прот. Максим Максимов]. –М., 2022. – 576 с. : ил; икона. – (Церковность ; книга 13).
 
Примечания

 
[a] В миру Виктор Степанович Ряшенцев (1878-1942), впоследствии архиепископ. С 1906-го по 1912 год – ректор Полтавской духовной семинарии. В 1913 году хиротонисан во епископа Гомельского, викария Могилевской епархии. В 1922 году признал обновленче­ское ВЦУ. В 1923 году принес покаяние патриарху Тихону. В 1927 году – временно управлял Любимским викариатством Ярославской епархии. В 1930 году Коллегией ОГПУ приговорен к 3 годам концлагеря. В 1931 году Особым совещанием при колле­гии ОГПУ приговорен к 10 годам концлагеря. В 1933 году освобож­ден и выслан в Вологду. В Вологде почитался как духоносный старец и посещался многими верующими; через архиепископа Вар­лаама карательные органы имели возможность наблюдать за наи­более активными религиозными деятелями. Он не был арестован и в период массовых репрессий 1937-1938 годов; архиепископа арестовали в 1941 году, когда уже было арестовано почти всё духо­венство и многие активные миряне. На допросах он оговорил себя и назвал всех, с кем был знаком, после чего за ними было установ­лено наблюдение. Архиепископ Варлаам был приговорен к рас­стрелу и направил властям прошение о помиловании, после чего расстрел был заменен на 10 лет исправительно-трудовых лагерей. Скончался в заключении в 1942 году.
[b] Священномученик Гермоген (Долганев), память 16 (29) июня.
[c] Священномученик Василий (Богоявленский), архиепископ Чер­ниговский. Память 14 (27) августа.
[d] Львов Владимир Николаевич (1872-1930). 2 марта 1917 года на­значен обер-прокурором Святейшего Синода; уволил весь состав Синода, оставив в нем из прежних членов архиепископа Сергия (Страгородского). 28 июля 1917 года В.Н. Львов вышел из состава Временного правительства. В 1920 году он эмигрировал и в эмиг­рации выступил с призывом ликвидировать как целостное соеди­нение армию генерала Врангеля, нашедшую временно приют в Константинополе. В 1922 году вернулся в советскую Россию. По просьбе антирелигиозного советского деятеля П. А. Красикова поддержал обновленческое ВЦУ и стал в нем управляющим делами. В 1930 году он был арестован и том же году скончался в больнице Томского изолятора. Дело было прекращено за отсутствием состава преступления. (Лавринов Валерий, прот. Обновленческий раскол в портретах его деятелей. М., 2016. С. 341-342.)
[e] Обновленческого.

[1] Григорий Богослов, свт. Слово 3-е: «Надобно прежде самому очиститься, потом уже очищать; умудриться, потом умудрять; стать светом, потом просвещать; при­близиться к Богу, потом приводить к Нему других; освятиться, потом освящать».
[2] Хомяков А.С. Стихотворение «Труженик».
[3] Священномученик Василий (Богоявленский), архи­епископ Черниговский и Нежинский / сост.: Е.А. Логу­нова, А.Ф. Тарасенко. М., 2014. С. 324.
[4] Игнатий Богоносец, сщмч. Послание к Римлянам. Гл. 4 и 5.
[5] Сокольский Василий, прот. На страже пастырской. Чернигов, 1914. С. 116.